Информационный сайт НРУ

Нижегородское речное училище им. И.П.Кулибина

Подразделение ФГБОУ ВО «Волжский государственный университет водного транспорта»

- Нет и нет, - говорю я в который уже раз. - Добрый юмор, да.

Больше того, этот рассказ без доли вымысла о моем соседе, действительно, работавшем на водном транспорте в начале шестидесятых годов. И, как знать, его внешний вид, рассказы (подчас и вымышленные) сыграли определенную роль и в моей жизни. В 1968 году я поступил в Горьковское речное училище имени И.П. Кулибина. Видели бы вы как вспыхнули глаза Фофоти, когда он увидел меня в курсантской форме.

Уверен, что читатели старшего поколения меня поймут. С Уважением автор.

Фофотя

Фофотя, почему Фофотя, этого я вам сказать не могу. Может быть, кличка произошла от фамилии Феопентов. Не знаю. Только в моей памяти он возник как Фофотя, да так и ушел под той же самой кличкой.

Он всегда появлялся внезапно. Его походка как никогда подходила под песенку: «У них походочка, что в море лодочка…». Он шел немного утомленно, слегка подшаркивая подошвами, что впрочем, в узких кругах, причастных к Военно-Морскому Флоту, именовалось не иначе как «нахимовский шик». Сей шаг позволял Фофоте своими, в меру расклешенными брюками, приподнимать слежавшуюся пыль нашей поселковой улицы, Но слегка, так как черные флотские брюки были пошиты в специализированном ателье и не носили вид отчаянных матросских клешей: «А ля Шура Балаганов». Размер клешей был ни велик и ни мал, он только позволял высовываться из-под них лакированному кончику черных модельных туфель.

Черный флотский клифт (флотская тужурка) элегантно сидел на его ладной фигуре. По случаю жары клифт был распахнут и открывал взору желающих посмотреть на белоснежную рубашку с породистым черным галстуком. На дворе стояло начало шестидесятых годов и модники тех времен предпочитали стильные узкие галстуки, но у Фофоти галстук был повязан широким красивым узлом, что говорило о вкусе владельца. Чтобы галстуком не заигрался задира-ветер, он, галстук, был закреплен заколкой в виде фрегата или корвета, беспощадно резающего своим мощным форштевнем волны, Модель плавучей судовой единицы, отчаянно борющейся с разбушевавшейся стихией, была изготовлена из металла легко чистящегося, и посему по надраенному блеску соперничающего с блеском бляхи флотского ремня.

Фофотя шел безлюдному поселку. Он шел нарочито медленно, чтобы дать насладиться созерцанием великолепием картины немногочисленным зрителям. А их почти не было, этих зрителей. Время было рабочее, Так что лицезреть Фофотю могли только немногочисленные старики и старухи, которые уютно устроились в тенечке. Они подслеповато щурились от металлического блеска исходящего от Фофоти и пытались рассмотреть проходящего.

Фофотя сам шел им на помощь. -«Здорово дядь Вань!» - обращался он к первому старику, попавшемуся ему на улице. Старик приподнимал картуз и внимательно вглядывался в подошедшего.

- «Ты что ли, Володя!» - Как-то буднично спрашивал старик.

- «Я, дед, я»,- говорил Фофотя, останавливаясь возле старика. Он не торопясь, ставил коричневый кожаный чемоданчик, доставал портсигар. Со щелканьем раскрывал его и протягивал старику.

- «Да нет, Володя, я уже не курю, здоровье не то», - говорил дед с интересом рассматривая белоснежные карандашики папирос с золотым колечком.

- Казбек поди куришь?- Называл старик первую пришедшую на ум элитную марку папирос, о которых он знал только понаслышке. - Бери выше, дед. Дукат,- небрежно ронял Фофотя.

- Пожалуй, возьму, понюхать- говорил огорошенный неслыханным названием дядя Ваня и аккуратно-неловко выковыривал нежную папироску корявыми пальцами. Понюхав диковинку, дед заталкивал папироску за ухо и снова облокачивался руками о свою клюку. Фофотя тем временем ловко вытаскивал из портсигара папироску, и прикуривал ее от зажигалки, сделанной в виде пистолета. Это не ушло от внимания старика.

- Ишь вещь какая замысловатая - обронил дед: - Я такие в войну у немцев видел.

- Да подарили в порту - небрежно бросил Фофотя. Он, конечно, хотел, чтобы старик задал ему вопрос: - Кто подарил?- Чтобы нагнать туману, но дед неожиданно замолк и потерял к его персоне всякий интерес. Этого Фофотя допустить не мог. Зря что ли останавливался, закуривал!

Это был шедевр, его черная флотская фуражка. Опытный взор по головному убору сразу же определит принадлежность к флоту: морскому, рыбопромысловому, речному. Разглядит и должностное положение владельца. Если что будет непонятно, то скосит глаза на рукава клифта и проанализирует шевроны. Нужно сказать, что с ними у Вовки тоже все было в порядке. Три средние нашивки изящно охватывали рукава флотской тужурки и тусклым шитым золотом подчеркивали социальный статус владельца.

Великолепный лойдовский убор венчал весь этот образец флотского антуража. Это вам был не туго натянутый армейский картуз. Нет, это была мастерски помятая с боков и с приподнятой тульей фуражка. У нее был тяжелый удлиненный козырек, уходящий глубоко к бокам околыша. Идея была в показе потрепанности морскими штормами. А так как до реальной потрепанности требовалось достаточно много времени, то мастера пошива умело создавали имитацию. Имитация была хоть куда. По козырьку распласталась «морская капуста». Так на флотском жаргоне величались украшения из дубовых листьев, показывая принадлежность владельца к клану старшей судовой администрации. Вот шнур у Фофотиного головного убора был не золотой, а черный, но шелковый и плетеный. Это опять же отражало тонкий флотский вкус владельца: «Мол, конечно, нам положен, золотой, но мы скромны…». От флотского краба захватывало дух. Это был шедевр золототканого мастерства, и обошелся он владельцу в немалую копейку. Глядя на «Краб» у знающего человека возникали ассоциации со званием «Капитана дальнего плавания».

Фофотя откинул полы клифта, заложил руки за спину, пустил струю дыма вверх и, прищурясь от него, задумчиво произнес: - Хорошо у вас здесь. Это было тонко сказано. Мечтательно, можно сказать, с тоской. Такая ностальгия не могла остаться незамеченной. Дядя Ваня, оцепеневший было под мягким солнышком, очнулся, и, видимо, из деликатности спросил:

- Поди на побывку?

- Да, отпуск дали на недельку - поддакнул, Фофотя, надеясь на продолжение разговора.

- Что так мало, поди устаете в плавании? - Участливо спросил дед.

- Честно скажу дед. Устал, все - в рейсе, вахты, подвахты - прочувственно произнес Фофотя и для демонстрации крайней усталости, прикрыл глаза.

- Ну отдохни милок, дома, поди мать заждалась - произнес дед и окончательно затих, потеряв к Фофотиной персоне всяческий интерес.

Дальше простаивать возле заснувшего деда не было никакого смысла. Фофотя вздохнул, поднял свой чемоданчик, скользнул глазами по улице на всякий случай. Но улица была пуста. Даже курицы под контролем вездесущего петуха ушли в тень палисадников и упали там, распластав по земле крылья. Фофотя как ни шел медленно, но дом приближался. Выглянувший было из-под стола соседский барбос, кудлатый, плохо вылинявший, хотел гавкнуть для приличия, показать свое рвение в исполнение возложенных на него обязанностей, но передумал, все одно на улице никого нет. Издав подобие хрипа, кобель тут же свалился в спасительную пыль, слившись с ней по цвету.

Вот он, родной подъезд. Сражать своим появлением было некого и Фофотя, немного постояв у крыльца, вошел в его прохладный полумрак.

Пришел момент, пока Володя «потихоньку отдыхает у родителей в дому» рассказать о нем. Вобщем, все просто.

Несмотря на весь блестящий морской антураж Фофотя был речником, точнее боцманом с теплохода типа «шестая пятилетка», на которой он перевозил грузы по Волге –матушке. - А шевроны спросите вы,- а атрибутика лойдовской фуражки? Да от лукавого все это. Очень хотелось Фофоте пустить пыль в глаза провинциальным обывателям нашего поселка. Да и ради трех узких полосочек на рукаве, которые были положены ему по боцманской должности, стоило ли шить великолепный породистый морской клифт? Да и стоило ли так жить! Как пить дать, рейс в Астрахань за арбузами в его бескорыстной душе ассоциировался у него с заходом в Кейптаун за бананами. И стоял он в Ленинграде под выгрузкой этих арбузов не у стенки в речном порту, а на рейде морском, ожидая таможенного досмотра и суровых пограничников. Ну где, как не на родном поселке можно поверить в свои иллюзии и изобразить усталость от преодоления ревущих сороковых.

Близился вечер. Фофотя, слегка отдохнувший, при полном параде, стоял во дворе, окруженный нами, стаей восторженных пацанов, и общался с нашими тетями Катями, Манями, которые тут же, во дворе, мыли только что накопанную картошку, сорванные огурцы, чтобы приготовить прибывающему с работы семейству нехитрый ужин. Жители нашего дома возвращались домой, стрельнув глазами по колоритному Фофоте, быстро здоровались и ныряли в подъезд.

Только мы, босоногая мелюзга, без устали рассматривали «якоря и тросы» на Фофоте, но мы не были его целью. Ряд поклонников Фофоти редел на глазах. Наши тетушки разошлись кормить свои беспокойные семейства и улица опустела. Ушел домой и Фофотя.

Вечерело. Жители текстильного поселка еще были не избалованы программами телевидения, по той самой причине, что телевизоров в наших краях еще не было. Тетушки, матушки, разобравшись с ужином, выходили на двор, посидеть, посплетничать. Мужчины садились за столик и «забивали козла»

Так и шел вечер. Он бы плавно перешел в сумерки и народ бы разошелся спать, тем более вставали все рано. Никто не вспомнил о недавнем визитере. Он напомнил о себе сам. Да как! Фофотя вышел из подъезда. Он сменил свой административный дресс-код на более демократичный: вышел в широких флотских брюках и в тельняшке. Правда, с фуражкой он не расстался. Она затерялась в его роскошной шевелюре. Но это было не все, Володя в руке держал гитару. Забегая вперед скажу, что играл и пел он великолепно.

- Здорово живем, земляки!- Гаркнул Фофотя во все флотское горло, но эффекта не произвел. За столиком шла захватывающая партия: участники и болельщики следили за разворачивающимися событиями и им до Фофоти в полосочку было как-то по барабану. Тетушки уже видели его днем, этого было достаточно.

Вовка понял, нашу провинцию просто так не расшевелить. Он аккуратно подсел к играющим в домино, посидел немного и, не спеша, взял аккорды. Шестиструнная гитара зазвучала. Фофотя играл великолепно, к тому же был кладезь песен. Он заставил-таки играющих поднять головы. А как тут не поднимешь, когда он запел цикл дворовых песен Кобзона, упомянул «пушистого беленького котенка», «черного кота», не забыл пьехиного «замечательного соседа». Наши матушки затихли, вслушивались в песни. Перестали стучать кости домино. О нас, мелочи, и говорить нечего. Мы образовали плотное кольцо вокруг Фофоти. Я, как завороженный, смотрел на его бегающие по грифу пальцы и хотел быть таким же Фофотей в тельняшке в черных флотских брюках. Играть вот так, как он, наклоняя чубатую голову, вслушиваясь в издаваемые гитарой звуки.

Темнота брала свое, становились неясными размытыми лица, Фофотя мерцал своими полосками. Было тихо, звучала только гитара. Кто-то догадался и щелкнул выключателем. Зажглось освещение, состоящее из одной лампы. Это любители домино сделали себе такую иллюминацию, чтобы не прерывать захватывающий процесс «рыбы», и наш импровизированный концертный зал осветился неярким светом.

Песни лились, Фофотя был в ударе. Закончился цикл популярных песен. Пошли его любимые, фофотины: «Как провожают пароходы…», «С волнами не спорят…», «Вода, вода, кругом вода…». Действительно, чего было можно ожидать от водяного Фофоти. Внезапно Вовка остановился, оглядел замершую аудиторию, по- видимому, остался удовлетворенным повышенным вниманием к его, Фофотиной персоне. - Жарко что-то стало, тепло у вас тут (опять у вас, у нас, что скажешь дистанция огромного размера). Он театральным жестом снял свое головное великолепие и водрузил его на подвернувшуюся голову ближайшего шкета. Шкет обмер от счастья. Вот это удача! Послужить вешалкой для такого дивного головного убора, это ли не предел мечтаний уличного пацана. Остальные, в том числе и я, захлебнулись соплями от зависти к своему корешу, который оказался в нужный момент, в нужный час в нужном месте. Остальным оставалось только сожалеть, что фортуна прошла мимо них.

Вовка галантно подул на пальцы, посетовал на тяжелую работу, от которой грубеют руки. Он явно ждал льстивых поддакиваний о сложности морской профессии, «Что здесь вам не тут» и нам, сухопутным крысам, не понять романтики швартовок и перешвартовок, что нам не пришлось « Слизывать росу с канатов». Мы, приоткрыв рты, ждали морских баек о туманной Атлантике, о переходе экватора, празднике Нептуна. Но Вовка, скорее всего, все свободное после вахты время посвящал совершенствованию игры на любимом инструменте и, навряд ли, что читал из Станюковича или Бадигина. Так что цитировать было нечего, а рассказывать про переход Астрахань-Москва с арбузами на борту ему было скучно. Одним словом, ввиду отсутствия вопросов о героике флотских будней и, чтобы не растерять внимание привередливой публики, Фофоте пришлось снова запеть.

На этот раз он изменил тематику. Зазвучала щекочущие нервы и воображение, зажигательная мелодия того времени: « В Кейптаунском порту, с пробоиной в борту «Жанетта» поправляла такелаж, и прежде чем уйти в далекие пути на берег был отпущен экипаж». Ее сменила не менее популярная: «В один Британский порт ворвался словно черт тихоокеанский теплоход и на берег сошли в сиянии луны четырнадцать французских моряков». Я и мои ровесники были увлечены сюжетом развернувшемся в одной из портовых таверен Кейптауна. Подтирая сопли, а то и вовсе забывая о них, вместе с отважными французскими парнями мы пошли: «Туда, где можно без труда достать бутылку рома и вина, где пиво пенится, где девки женятся и юбки стильные по швам трещат, по швам трещат». Мы превратились в слух и сопереживали французам, когда коварный британец «Старый Кляузер достал свой маузер, бабах! И грохнулся матрос француз...».

Похоже, сам Фофотя увлекся нехитрым сюжетом, происходящим в таверне и вместе с этими лихими французами: «Не бросил товарища в беде. И кортики достав, забыв морской устав они дрались как тысяча чертей». Конечно, это вам не банальная потасовка в какой–нибудь пивной рядом с речным портом. И Городец не Ливерпуль, но побудоражить себе нервы можно. Дальше - больше. Фофотя, не говоря о нас, впечатлительных сухопутных крысах, запереживал, что «Больше не придут на палубу, где ждут четырнадцать французских моряков». Знакомая до боли ситуация, чего тут скажешь, когда подвахта не возвращается с берега, попав в вытрезвитель или в отделение милиции за учиненный дебош в кафе или ресторане. Только не «Боцману опять придется собирать команду новую, хотя…, хм, одним словом такую же…», а капитан судна (вот где потребуется форма!) пойдет на прием к начальнику местного ОВД и под честное капитанское слово будет вызволять треть своего бестолкового экипажа. Тут же в кабинете, при милицейском начальнике, станет звонить в пароходство, где клятвенно пообещают принять меры по всем этим непутевым мореманам, протомившихся ночь в обезьяннике. Здесь Фофотя был в особенном ударе. Чувствуется, ему как боцману волжского сухогруза типа «Шестая пятилетка», не раз приходилось поднимать на борт своей самоходки подгулявшее речное воинство и грозить им кулаком, шипя сквозь зубы:- «У суки, сгною в трюмах». Подгулявшие мелкие мореманы походкой пеликана шли по своим каютам, чтобы маленько отлежаться, а там - на вахту…до следующего схода на берег.

Но кровопролитие, чувствуется, надоело Фофоте. Он сменил пластинку. И полилось: «В таверне много вина, там пьют бокалы до дна, и чтобы развеять скуку печаль гремит разбитый рояль». Мы тоже облегченно расслабились и внимали: «Дочери капитана Джанель», которая «Вся извиваясь как змей с матросом Гарри без слов танцевала танго цветов». Здесь пришло время биться сердчишкам наших товарок Танек, Нинок, Тамарок, так как: «Однажды в этот салон заехал юный барон, увидев крошку Джанель, он был очарован ей». Наши местные красотки запереживали ситуацию. Еще бы! Где в нашей провинциальной глуши услышишь подобное: «Джанель ты будешь моя, Джанель люблю я тебя, ходить ты будешь в шелках, купаться в нежных духах». Редкий по силе вздох прокатился по застывшей аудитории. Даже наши матушки и тетушки загрустили и задумались о чем-то своем, девичьем. Фофотя умело держал ситуацию, он был бы не он, если бы не нагнал страсти: «Матрос был очень ревнив, услышав сладкий мотив, к барону он подбежал, вонзил в барона кинжал». Опять кровопролитие. Действительно: «Там где любовь, там всегда проливается кровь». В результате печальный итог: «Объятый ужасом зал, барон убитый лежал, а скрипка молча, без слов, кончала танго цветов». Девчонки даже подхрюкнули от чувств, навеянных такой сентиментальной песней и, справившись с собой, продолжали слушать дальше. А Фофотю несло. Он решил доконать аудиторию.

В полной тишине, прерываемой разве что гудком парохода с Волги, или пронзительным свистком маневрового паровоза на станции, зазвучало не менее жалостное и трогательное: «Чайный домик словно бонбоньерка, в палисаднике цветущих роз, с палубы российской канонерки как-то заглянул сюда матрос». Дальше все шло по накатанному: «За столом красивая японка что-то напевала о любви, и когда закатывалось солнце, обнявшись вдвоем, они ушли». Потом сюжет был вполне предсказуем: «Десять лет как в сказке пролетело, мальчик незаметно подрастал и прищурив узкие глазенки мамой он японку называл». Было бы странно, если бы он не поинтересовался, кто его папа. «…и в слезах ответила японка: твой отец российский был моряк». Здесь Фофотя превзошел себя, он смог придать гитарному грифу необходимую вибрацию и гитара задрожала, придав звуку непередаваемое очарование, способствующее передаче настроения прекрасной японки. И ему это удалось.

- Вот кобели! - Раздалась реплика из зала. Это не выдержала какая-нибудь тетя Клава или Тоня, размякшая было от таких слащавых заморских картин, а финал такой же, как у нас. Тьфу! Вслед раздалось дружное ржанье. Это мужики, порядком приустав от концерта, дали волю эмоциям и стали отпускать шуточки в адрес наиболее впечатлительных особ.

Потянулся едкий дым вонючих папирос «Прибой», «Север». Запах тонкого «Дуката» был начисто забит этой вонью. Мужики отказались от любезно предложенных Фофотей дорогущих папирос, сказав, что это баловство. Вовка особенно не возражал. Забрав головной убор с оцепеневшего от счастья пацана, Фофотя отработанным движением водрузил ее на свою смоляную копну.

- Пойду пройдусь - нарочито-беззаботно обронил он.

Фофотя, засунув руки в карманы флотских брюк, придав своему корпусу необходимую раскачку, двинулся по улице. Как я теперь понимаю, в сторону женского общежития. Что тут скажешь: «Моряк в развалочку сошел на берег…». Народ медленно расходился по квартирам. Через какое-то время стали гаснуть окна в доме. Поселок спал.

Жизнь сложилась так, что Фофотя выпал из моей памяти. По слухам он уехал, или, как тогда говорили «Завербовался», за длинным рублем то ли на Север, то ли на Дальний Восток. Но когда он появился, мне не было до него никакого дела. Это был обычнейший мужик, уже средних лет, шофер. Он приезжал домой на грохочущем самосвале в замасленной телогрейке, в кепке. Ничего в нем не напоминало того великолепного Фофотю. Даже кличка ушла в прошлое. Но наши пути-дорожки пересеклись.

После очередного стройотряда я коротал дома время до начала занятий. Как-то вечером, я услышал стук в дверь. Это в нашем поселковом сообществе было не принято и я, несколько озадаченно, ответил «Да, входите». Вошел Фофотя. Вернее это был не Фофотя, а просто наш сосед Володя Феопентов, а еще точнее, Владимир Алексеевич, как бы я его назвал. Все же мужику было под сорок. Он замялся у порога, чувствуя себя неловко. Я тоже растерялся, так как не видел его давно.

- Проходи, Володь - только и сказал я. Володя глубоко вздохнул и прошел на кухню. Там он вытащил из кармана бутылку дешевого портвейна «Три семерки» и поставил ее на стол. Я был удивлен, чего ради? Фофотя перехватил мой удивленный взор и, опережая вопрос, сказал: - Давай за встречу.

- Какую, Володь?- Воззрился на него я.

- Ну как же, ты со службы пришел, на флоте служил - ответил Фофотя, чувствуя себя неловко.

- Так времени сколько прошло, Володь! - Опять удивился я.

- Так я-то тебя не видел - нашелся Фофотя.

Ну чего тут пикироваться. Мы сели за стол, разлили портвейн, выпили. Пошли воспоминания. Фофотя крутился вокруг флотской тематики, вспоминал себя, невпопад говорил про мою водную деятельность. Он явно собирал информацию по частям. Наконец Фофотя не выдержал.

- Слушай, Вить, я к тебе по делу - выдал он. Ну, наконец-то, а то посиделка стала тягучей.

- У тебя флотский ремень сохранился? - Выпалил он.

- Да лежит где-то, а что? - Ответил я. Действительно, мой флотский ремень, который верой-правдой служил мне три года, лежал в шкафу.

- Слушай, продай мне его - выдавил из себя Фофотя. Это ему трудно далось. Чувствуется, такая мысль давно пришла ему в голову, но он не знал, как ее реализовать.

- Да я его тебе так подарю - сказал я и пошел искать ремень. Быстренько нашел и подал его Володе: - Носи на здоровье.

В этот момент Володю можно было одарить чем угодно, но он так бы не радовался. Глаза его заблестели, и в нем проснулся прежний ухарь Фофотя. Он начал сбивчиво-обрадованно рассказывать, что тельняшку купил у речников, а вот с ремнем возникла проблема. Я механически спросил его:

- А зачем тебе он, Володь?

- Как зачем, как зачем? - Зачастил Фофотя и вдруг посуровел, насупился. Я выругал себя за бестактность. Только сейчас я понял, что Фофотя до сих пор играл в море. Пусть он водит грохочущий самосвал, но он: «Далеко в океане!» Я вывернулся из неудобной ситуации, промямлив, что он на транспорте не работает.

- Ну и что - сказал Фофотя, серьезно посмотрев на меня.

«Морская душа» - вспомнил я слова Леонида Соболева. Мы допили портвейн, Володя попрощался со мной и вышел. Я подошел к окну и смотрел вслед уходящему Фофоте. Уходил он от меня навсегда. Фофотя шел, раскачиваясь, слегка подшаркивая подошвами…, а у меня в голове крутилась незатейливая мелодия: «В Кейптаунском порту, с пробоиной в борту…».

 

В.А.Гришин

11 ноября 2019 г.