Информационный сайт НРУ

Нижегородское речное училище им. И.П.Кулибина

Подразделение ФГБОУ ВО «Волжский государственный университет водного транспорта»

Горький. Речное училище. Записки курсанта.

Г.М. Городничев, г. Севастополь, 2000 г.

I. Выбор пути

Городничев Георгий Михайлович. Во время учёбы в Горьковском речном училище
Городничев Георгий Михайлович.
Во время учёбы в Горьковском речном училище

Наступило лето 1949 года. Окончил я семилетку. Экзамены сдал на пятерки, получил Похвальную грамоту, как и было задумано. Имел я также и твердое представление о том, что делать дальше и куда идти учиться.

Еще зимой, в январе приезжал в отпуск в наше село мой двоюродный брат Виталий Городничев, курсант Горьковского Речного училища. После общения с ним проблема выбора учебного заведения для меня определилась. Да и какой выбор у меня был?

В нашей глубинке мы имели весьма смутное представление о системе специального образования и понятия не имели, где, какие есть техникумы, училища или что-то другое, а справочников по этому вопросу, какие сейчас издаются, и в помине не было. Ничего не могли посоветовать ни учителя, у которых мы учились, ни родственники.

Помню, директор школы Клавдия Ивановна Ершова посоветовала мне послать документы в город Клайпеду, где была школа юнг. Откуда она узнала об этой школе, не знаю, но уж очень ей понравилось это слово – «юнга». Наверное, прочитала вышедшую тогда книгу Валентина Катаева «Дорогие мои мальчишки», где описывается жизнь и героические подвиги мальчишек школы юнг, бывшей на острове Валаам на Ладоге во время войны. Читал я эту повесть: хорошая книжка. Мне понравилась. И мальчишки, и девчонки того времени в ней описаны вполне достоверно и без особых прикрас.

Но это был совет, прямо скажем, не очень толковый. Школа юнг – это что-то вроде школы фабрично - заводского обучения, где мальчишки приобретали рабочие морские профессии: матроса, помощника кочегара или машиниста, но это я уже проходил.

Собрал я нужные документы и поехал в город Горький, в Речное училище.

Путь не близкий, не дальний всего-то километров сто восемьдесят или около того, но по тем временам и не простой. Во-первых, надо было шагать пешком сорок пять километров до города Юрьевца на Волге или, если повезет, подъехать до него на попутном автомобиле. Во-вторых, от Юрьевца до Горького плыть вниз пароходом по любимой Волге-матушке реке. В-третьих, этим путем мне предстояло шагать и ехать впервые.

Дошагал я первые сорок километров до реки Немды, не малой, не великой, так себе, много поменьше Унжи-то будет. Там - перевоз. Трос пеньковый натянут от берега до берега, паром небольшой к нему прилажен, паромщик - на борту. Зашел, упри ноги в палубу, трос – в руки и тяни. Вот тебе и другой берег. Километра через два или три - другой перевоз, уже через Волгу. Здесь паром солидный, с моторным катером под бортом. Вход свободный, никаких денег-копеек пешеходам платить не надо. Переехал - опять шагай теперь уже по Юрьевцу, километров на пять растянувшемуся по правому берегу реки, под высокой горой, до самой пристани.

Простой люд по Волге плавал или, как мы тогда говорили, справлялся грузопассажирскими пароходами и билеты, как правило, брали палубные, то есть без «места». Стоил он очень дешево и был доступен каждому. Зато и удобств никаких. Где приткнулся на палубе, то ли в корме, то ли в проходках, там и ладно.

Сейчас этот способ путешествия давным-давно ушел в прошлое, было и быльем поросло. Со строительством Горьковской ГЭС по Унже пошли «Метеоры» - стремительные красавцы на подводных крыльях. За четыре часа от Николо-Макарова до Горького домчаться можно было и стоило совсем недорого. Съездить в Кострому или в Горький люди за обычное считали, радовались да похваливали власть предержащих, а если и ругали, так разве за то, что иногда на всех желающих билетов не хватало.

Но вот года три-четыре назад опять притча вышла: перестали «Метеоры» в Унжу заходить. А вся причина: нижегородское да костромское начальство никак договориться не могут, кому обстановку на реке ставить и содержать и фарватер чистить. Да что-то и по Волге этих «Метеоров» не видно стало.

Добрался я к вечеру до пристани, часа два подождал, вот и пароход. Круто выбежал он из-за далекого мыса, гукнул на весь плес, проскочил мимо пристани, стремительно развернулся против течения и тихо притерся к дебаркадеру. Бросили сходню, народ повалил на пароход. Зашел на палубу и я. Ткнулся туда, сюда – везде стоят, сидят, лежат люди с котомками, мешками, чемоданами, курят, разговаривают, играют в карты, дремлют. Заглянул в помещение третьего класса, расположенного в носу, там места свободные были, но таким пассажирам, как я, с билетом без «места», туда хода не было. Так всю ночь до самого Горького и проскитался я по палубе, только и утехи, что не один я такой был.

Июньское солнце уже высоко поднялось над лесным Заволжьем, когда пароход проскользнул по гладкой зеркальной поверхности могучей реки между опорами железнодорожного моста и справа открылся низкий берег знаменитой Стрелки, почти сплошь одетый в бетон и закатанный в асфальт. У причалов выстроились ряды барж, буксиров, пароходов, сновали катера, громоздились приземистые широкие каменные здания многочисленных пакгаузов и складов. Высоко в небо вздымались длинные жирафьи шеи портальных кранов, то и дело раскланивавшиеся по сторонам усатыми головами.

Вот впереди ярко освещенный солнечными лучами, золотится песчаный остров, а дальше в небесной синеве на высокой горе сияли маковки и золотые кресты кремлевской соборной церкви. Красные кирпичные стены Нижегородского кремля смелыми уступами круто слетали к Волге, а чуть левее их, упираясь головой в небо, возвышалась громадная человеческая фигура на высоком постаменте, и от нее какими-то немыслимыми кренделями до самого речного берега текла широкая лестница.

Вот и устье реки Оки, по ширине и мощности здесь ничуть не уступающей самой Волге. Через нее от крутого берега на Стрелку перекинулся горбатый мост, по которому медленно катился трамвай, шли редкие пешеходы, ехали машины.

В оба глаза с огромным вниманием смотрел я на город, шум которого уже стал доноситься на пароход. Все мне было впервой, все было интересно: и набережная, и мчащиеся по ней автомобили, и громоздящиеся друг на друга каменные дома, и снующие по воде катера и пароходики. Было весело, легко и как бы торжественно.

Пароход гугукнул, сделал широкий круг, сбавил ход и тихо притерся громадным своим корпусом к дебаркадеру. Разбежались по своим местам матросы. Все молодые парни и не в какой не в форме, а кто в чем. С мостика послышалась протяжная распевная команда:

- Подать носовую!

Все в точности повторилось в корме парохода.

- Подать сходню!

Матросы распахнули створки ворот фальшборта, подхватили за леера тяжелый широкий трап, с грохотом прокатили его по стальной рубчатой палубе и с ходу вдвинули в проход дебаркадера. По сторонам трапа стали вахтенные для проверки билетов у сходящих пассажиров.

Вместе с толпой сошел на берег и я. У первого встречного речника спросил, как пройти в Речное училище.

- Видишь скверик перед тобой? За ним улица Маяковского, перейди на другую сторону и садись в трамвай. Едешь до конечной остановки. Называется «Черный пруд», а там до училища и пяти минут ходу не будет, любой покажет.

Сел я в трамвай. Со звоном прокатился он по Маяковской и пополз вверх по Зеленскому съезду мимо Кремля. Выехал на гору, показалась улица, кондуктор весело объявляет:

- Улица Свердловка, бывшая Покровка. Направо - ресторан, налево – столовка. Остановка!

Я удивился. Трамвай остановился. Потом трамвай прогромыхал мимо скифа, круто завернул налево, потом опять налево и встал. Кондуктор объявил:

- Конечная. Черный пруд!

По улице Пискунова быстро дошел я до училища. Смотрю, на целый квартал протянулся серый трехэтажный корпус, на угловом входе вывеска на красном кумаче: «Приемная комиссия».

Зашел на второй этаж, комиссия за столами сидит: две или три женщины, отдельно – офицер-речник. Сдал документы, тут же получил повестку: где-то через месяц явиться на медицинскую комиссию. Вот и вся процедура.

Вышел в коридор, подходит ко мне тот самый офицер-речник, коренастый, плотный, голова гладко выбрита, лицо круглое, серые глаза на меня внимательно смотрят, изучают. Представился:

- Осипов, Николай Николаевич, начальник механизаторского отделения. Я посмотрел ваши документы. Вы подаете заявление на штурманское отделение. Я бы вам не советовал. У вас отличные аттестации. Вы учились в ремесленном училище и вам надо приобретать техническую специальность.

Я действительно подал заявление на штурманское отделение. А как же! Звучит красиво – штурман, плавсостав, почему же и о капитанских нашивках не помечтать. А тут техник-механизатор! И слово-то какое-то непонятное: не механик даже, а механизатор. И что это за специальность? Я так и сказал. В ответ Николай Николаевич очень толково объяснил мне, что значит плавать по Волге штурманом:

- Романтика – хорошо. Романтика - красиво. Но вот по каким-то причинам ты не сможешь ходить штурманом, и тебя спишут на берег. Что будешь делать? Переучиваться? А техническая специальность дает широкий простор для выбора работы на любом предприятии. Специалисты-технари нужны везде.

В общем, уговорил меня Николай Николаевич, и потом я об этом не жалел.

Через месяц явился я на медкомиссию. И здесь уместно вспомнить, что Речное училище было средним специальным учебным заведением закрытого типа. Принятые в училище парни именовались курсантами, находились на полном государственном обеспечении, носили красивую добротную флотскую форму, обеспечивались всем необходимым для жизни и учебы, получали ко всему этому еще и стипендию, хотя и небольшую.

Отбор на медкомиссии был строгий. Врачи крутили, вертели, обмеряли, прослушивали, простукивали по всей форме. По прохождении медкомиссии абитуриенты вызывались на мандатную конкурсную комиссию, где принималось окончательное решение. Все это я прошел легко. В комиссии присутствовал и Осипов, который первым поздравил меня с зачислением в училище и объявил:

- Жди вызов в училище недели через две.

Вышел я на улицу. Захотелось голод утолить, все-таки со вчерашнего дня ничего не ел. И вспомнил я о той столовке, что находилась слева от остановки. Захожу. Обычная столовка: большой зал, вход прямо с улицы, уставлен квадратными деревянными столами, накрытыми грязноватыми скатертями, слева от входа - буфет, бочка пивная стоит с ручным насосом. Буфетчица пиво в кувшин качает для трех мужиков, сидящих в углу за столом, уставленным пивными кружками. Пиво под воблу пьют.

Я пива до тех пор еще и не нюхал, но от деревенских мужиков слыхал, что это замечательный напиток, что лучше его на свете ничего нет, а некоторые хвалились, что под вяленую рыбу по четыре, по пять, а то и поболее кружек за один раз выпивали.

Захотелось мне попробовать. Денег у меня было не густо: родители на дорогу по счету выдали на проезд да на день, на два на пропитание малую толику. Заказал я себе что-то на обед и две кружки пива сразу. Официантка на меня с удивлением посмотрела:

- Принести сразу? В кувшине?

- Ага, в кувшине.

Появилось пиво, кружка. Налил, стал пробовать: мокрое, прохладное, искорки вверх поднимаются, лопаются в пенной шапке, в нос шибанул резкий специфический запах. Глотнул. Ничего особенного, горьковатая жидкость защипала язык, поползла в нос, забила горло. Вспомнилось домашнее густое ароматное пенное пиво, что так замечательно умела готовить тетушка Марья Городничева. Ничего похожего! Но деваться некуда, надо пить. Кружку первую я одолел, чем-то закусил и со страхом посмотрел на кувшин, где еще оставалось много пива.

- Надо время тянуть, может еще захочется..

Сижу, тяну время. Надоело. Вылил из кувшина пиво в кружку, начал цедить его по чуть-чуть. Нет, не лезет в глотку. Посмотрел на мужиков в углу:

- Во, дурни мужики. Как они такую дрянь пьют!

Оставил недопитое пиво, пошел бродить по городу. Вышел на Свердловку. Потолкался по магазинам, не интересно, да и денег нет. Вышел на обширную площадь к самому Кремлю, впереди тот самый памятник стоит, что недавно с Волги видел. Подошел, еще больше подивился его огромности, прочитал надпись на полированной поверхности круглого постамента: «Великому летчику нашего времени Валерию Чкалову», полюбовался схемой его полета «Москва – Северный полюс – Америка», изображенной там же на постаменте, подивился еще раз, почему Чкалов спиной к Волге стоит, а не смотрит в небо над заволжскими далями на десятки километров, привольно и широко раскинувшихся у него за спиной. Потом сообразил, в противном случае будет спиной к городу, к площади, к людям.

Хотел по лестнице спуститься к Волге и двинуться к Речному вокзалу, но мне отсоветовали:

- Лучше идите через Кремль, башни посмотрите, церковь и по Ивановскому съезду прямо на улицу Маяковского выйдете.

Совет дельный. Подошел к квадратной, грузно утвердившейся в земле Дмитровской башне, подивился толщине кремлевских стен и самой башни, прошел сквозь башню по неширокому, низкому сводчатому воротному проезду с бойницами «огненного боя» по бокам, вышел на огромный кремлевский двор, разделенный по середине Ивановским съездом. Слева – желтое длинное здание, вывеска – «Гарнизонная комендатура». Далее, за каменным забором несколько таких же строений - Высшее военное училище связи, курсанты на плацу шагают. Еще дальше, у самого венца горы - соборная церковь сиротливо стоит, а вокруг нее пусто – пустынно. Справа - большая площадь с ухоженными газонами и цветниками, по краям обсаженная голубыми елями, а по венцу горы выстроились несколько красивых трехэтажных зданий. Везде чисто, ни соринки. Людей тоже не видать. Из-за соседней башни стремительно вырвался черный автомобиль, и лихо подкатил к шикарному подъезду главного здания с большим красным флагом на крыше. Сказали:

- Горьковский обком партии.

Не спеша, по Ивановскому съезду, через такой же сводчатый, но более высокий проезд Ивановской башни, мимо старых кирпичных лабазов с окованными поржавевшим железом дубовыми дверями, закрытыми наглухо старинными большими замками, по истертым кирпичным ступеням тротуара вышел на Маяковку к Речному вокзалу.

Так впервые прошел я этот путь, не зная, что в последующие годы мне придется ходить по нему бессчетное количество раз.

Взял я билет на пароход. До отхода оставалось еще какое-то время.

Прогуливаюсь по скверику. Подходит цыганка:

- Давай погадаю, молодой, красивый! Всю правду скажу, ничего не утаю, ничего не возьму. Дай ручку!

В гадания, предсказания я не верил ни тогда, ни потом. Помнил наказ родителей не верить гадалкам, а особенно цыганкам. А главное, денег у меня не было. Какое уж тут гадание. Я и ответил цыганке довольно грубо, чтобы не приставала. Люди стали обращать внимание, цыганка подняла крик:

- Попомни, молодой, красивый, беда тебя дома ждет, большое несчастье. Попомни!

Посмеялся я над цыганкой и с тем уехал из Горького.

Утром следующего дня пароход пришел в Юрьевец. Отшагал я свои километры до перевоза. Переехал на левый берег, смотрю, грузовик -трехтонка стоит. Спросил, куда поедет. Оказалось в Кареково, по пути значит.

Кареково, надо сказать, не деревня, не село, а обширная местность так прозывается по левому берегу Унжи.

Повезло мне, доехал я на грузовике до Соловатова, а от него до нашего села шесть или семь километров. Не дорога!

Солнце, пожалуй, уж на полдне стояло, когда я ступил на улицу села. Иду. В селе ни души. И тишина… Весь народ в лугах на сенокосе. Выглядывает из окошка Ольга Королева, кричит:

- Ну как, приняли?

- Приняли, порядок!

- Заходи к нам, поговорим.

- Да дай домой-то хоть зайти. Подожди чуток, прибегу.

Ольга Королева, двоюродная сестра моей матери, была на два года старше меня, только что закончила Макарьевское педагогическое училище и получила направление учительствовать в поселке Березовец на Немде-реке. Были мы с ней в приятельских отношениях, любили поболтать друг с другом, песен попеть.

Пришел я домой, дома никого нет. Что-то поел, отправился к Ольге. Она длиннющее письмо читает, подала его мне:

- Вот письмо от моего жениха. Придется замуж за него выходить. Почитай, посоветуй.

Стал я читать. Письмо - на целую тетрадку, написано четким крупным каллиграфическим почерком и все о нестерпимой, пылкой любви к Ольге. Показалось мне это письмо выспренним, книжным, занудливым, о чем я и сказал сестре:

- Точно что занудливый, поэтому и не знаю идти за него замуж, не идти. А все-таки придется: где я другого-то жениха найду.

Так вот и сидели с ней часа полтора, разговаривали, что-то вспоминали, рассматривали песенник-цветник, какиетогда широко были распространены среди девчонок и представляли собой обычную общую тетрадь. В эту тетрадь записывалось все, что угодно и кем угодно: и владелицей цветника, и ее подругами, и знакомыми. Были тут русские народные песни и романсы, популярные песни из любимых кинофильмов, стихи, афоризмы и прочая лирика. Страницы цветника мастерски разукрашивались цветными карандашами и акварелью разными цветочками, колокольчиками, незабудками, ромашками, всякими рисунками и витиеватыми надписями. Туда же вклеивались яркие картинки и головки красавиц и красавцев, вырезанные из открыток и журналов, оберток конфет и туалетного мыла, с крышек парфюмерных коробочек.

- Ты чего без гитары пришел? Сходи за гитарой, песен попоем.

У нас в доме была семиструнная гитара. Принадлежала она моей сестре Ольге, в знак чего она выцарапала гвоздем на деке надпись «моя отрада». На этой гитаре бренчали все, в том числе отец.

Выхожу я на крыльцо. Мама дорогая! Столб черного дыма в полнеба клубится. Горит изба недалеко от нас. Мурашки по коже! Крикнул Ольге:

- Пожар! УОлехи Королева дом горит!

Бросился к своей избе, соображая лихорадочно, что можно сделать. А пожар сильнее разгорается, сквозь черный густой дым пламя пробивается. В одно мгновение, себя не помня, взобрался на крышу избы, а дранка во многих местах уже тлеет. Посмотрел на Олехин дом, полымя над ним летает. С крыши соскочил, что откуда взялось - не разбился, рук, ног не поломал. Забежал в дом. Давай хватать обувь, одежду, утварь домашнюю и таскать все на улицу.

Котенок в сени забежал и вдруг юркнул на сарай. Я за ним, а на сарае сено дымится и котенка не видно, и искать некогда. Опять таскаю из дома и из чулана то, что мне по силам. Бежит мой младший брат Борис, а за ним наш поросенок. Кричу:

- Борька, гони поросенка в овраг!

Сам опять в избу, успеть бы вытащить и уберечь от огня и погибели, что возможно.

Пожар бушует, уж и за нашим домом несколько изб занялись: у Тарасовых, Саперовых, Груздевых…

На улицах – ни души. Ни криков, ни воплей, ни стенаний. Санька Королева, дочь соседская, из окна с какой-то рухлядью вылезает, видно сени-то огнем уже занялись.

Ветер поднялся, гудит, бушует, завивая кольцами багровые огненные смерчи, высоко взвиваются, кружатся в вихре горящие клочья дранки, сена, рухляди, лопаются оконные стекла…

Опять Борька бежит. Ору ему:

- Угнал поросенка?

Он плачет, кулаком слезы вытирает:

- Не знаю, убег он от меня.

Смотрю, вот он наш поросенок, мчится полным ходом к горящей избе. Мы за ним, он с визгом от нас. Забежал во двор, в угол забился, верещит, как под ножом, кусается, выпихнуть его на улицу сил нет, не можем. А наверху, на сарае уже сено горит. Все! Видно ополоумел поросенок, искал защиту в своем дворе, да и там сгинул в огне.

Вот я помню Некрасовские строки «коня на скаку остановит, в горящую избу войдет». В кино не раз видел, в книжках читал, как героически выводят из огня коней, скотину, даже и кошек выносят, спасают людей. Не знаю. У меня с тех пор эти киношные трюки с обваливающимися, охваченными огнем рушащимися кровлями и благополучно выбравшимися из огня героями, вызывает острое недоверие. Одно дело пожарный профессионал, соответственно экипированный, или остался в огне беспомощный человек, ребенок ли, больной ли… Тут мужественный человек может быть, и решится войти в загоревшуюся избу, если пожар еще не разбушевался. А если кровля вот-вот рухнет или, если изба изнутри полымем занялась, извините, бесполезно: в той избе живых уже нет, а сам погибнешь.

Стали люди появляться на улицах. Беготня, суматоха, слезы, крики, вопли. А полыхает уже пол села. И стало мне страшно, и я испугался и не смог больше заставить себя войти в горящую избу, хотя еще, пожалуй, и можно было.

Подбежали мои младшие братья, Вадим и Володя, перетаскали мы все, что вынесли из дому в овраг, туда уж огню не добраться.

Люди с сенокоса подбегать стали. Бежит мать, ни жива, ни мертва. Бледная, в слезах, схватилась за меня, плачет.

- Видно Бог тебя послал, сынок!

Отвел я ее в овраг к пожиткам. Небогато их было, но одежда, обувь, самовар, чашки, ложки, ухваты, сковородки, кой-какая рухлядь и утварь на первый случай были.

Бушевал пожар до вечера, пока сам не утих. Тушить было некому. Выгорело две трети села, сорок домов как корова языком слизнула.

Да! Сорок семей в одночасье лишились крова, остались в чем были на сенокосе. Все, что годами нажито, было уничтожено огнем.

И вспомнилась та цыганка, которая накануне на пристани в Горьком пророчила мне беду и горе. Как в воду глядела!

На первых порах пустила нас на жительство мать Ольги Королевой, тетка Анна, предоставила в распоряжение обширный чердак, благо время летнее, теплое. Отца в то время дома не было, находился в Никольском, под Костромой, в госпитале для инвалидов войны на лечении. Вызвали его.

Как-то слышу, ночью мать пилит отца за свою тяжкую долю. Он молчит, а она пилит и пилит… Отец вскочил, спрыгнул с чердака да на улицу. Я за ним. Посреди села был колодец глубокий, из которого все село черпало воду. Смотрю, отец к нему рванул. Догнал я его, да и не трудно было, какой из него бегун. Схватил, держу, а глаза-то у него нехорошие. Но, слава Богу, успокоился. Привел я его назад. Пошел к председателю колхоза Василию Семеновичу Смирнову, попросил лошадь отвезти отца в сельскую больницу в Марковицу. Привез. Осмотрел его местный медик, знаменитый на всю Марковицкую и Красногорскую округу, уважаемый фельдшер и доктор Суконцев. Сделал он отцу уколы, напоил микстурой. Лекарства дал. Повез я его домой. Он всю дорогу продремал.

Потом с матерью был разговор. Да она и сама все понимала: горе да нужда были всему причиной. А терпенья хватает в таких случаях далеко не всегда.

На зиму пустила нашу семью на жительство тетка Анна Шешина, ни какая нам не родственница, ни с какой стороны, но видать добрая женщина, коль решилась впустить в свою небольшую избу такую ораву.

В марте 1950 года отец купил на Сокольской у Соколовых дом, просторный, на пять окон по фасаду, да на два с боку, с широким мостом (сенями), летней горницей, чуланом, тесовым крыльцом. Получше был намного старой-то избы. Перевезли его в село и поставили на старом пепелище.

В августе пришел мне вызов явиться в Речное училище, с ним нахлынули и заботы. В первую голову надо было выправить, как у нас тогда говорили, паспорт. Тогда сельским жителям паспортов не полагалось. В особых случаях, при выезде на учебу, например, выдавалось временное удостоверение сроком на шесть месяцев, заменявшее паспорт. Поехал на велосипеде в райотдел милиции. Там заместителем начальника работал Галибин Александр, наш дальний родственник по матери, родом из Осиновки. С запиской отца пошел я к нему, предъявил вызов в училище, рассказал о пожаре. Послал он меня сфотографироваться. Фотография неподалеку, пришел, меня тут же «щелкнули» и сказали:

- Погуляй с часик, парень.

Погулял, получил фотокарточку, принес в милицию, а через полчаса получил удостоверение. И будь здоров! Хорошо, когда в милиции работают толковые люди да к тому же еще и родственники.

Стал собираться, а одеться не во что, штаны на заднице продрались, гимнастерка рэушная износилась, другой мало мальски приличной рубахи нет. Хоть плачь! Пошел на Осиновку к Платону Ивановичу Потемкину, маминому брату. Дал он мне свои офицерские синие диагоналевые брюки-галифе, нашлась гимнастерка зятя нашего Всеволода Павловича Морозова, мужа старшей сестры Зины, тоже офицерская, шерстяная зеленая, хоть и с обтрепанными обшлагами и воротником, но вполне приличная. Фуражку купил в селе Григорьевском, когда возвращался из Макарьевского райотдела милиции, зеленую из хлопчатобумажной, плотной материи, очень дешево, потому и купил. Сапоги кирзовые, хоть и с дыркой на носке, зато с подковами, были у меня в наличии. У Павла Николаевича Балатова, старшего приятеля, попросил в дорогу полевую сумку. Вот так и экипировался, с миру по нитке…

II. Мы – курсанты. Наши офицеры-наставники

Приехал в Горький 29 августа 1949 года. Прямо с Речного вокзала знакомой дорогой по Ивановскому съезду через Кремль и площадь Минина иду в училище. И тут впервые увидел группу курсантов, человек двадцать пять. Шагают колонной по три, широким свободным шагом, в серо-синих робах с голубыми, бело-полосчатыми форменными воротниками, в белых фуражках с черными муаровыми околышами и лакированными козырьками и так это у них все ладно и стройно выходит - любо дорого смотреть. Вот, думаю, скоро и я такой буду нарядный!

Пришел по адресу, мне с ходу талоны в руки и наказ:

- Шагай парень в санпропускник, остригись «на голо», после этого – в интернат. Вот направление. Не забудь справку из санпропускника.

Железный тогда был порядок, заведенный еще с военных времен, зато и никакой заразы не было.

Постригся, помылся, прожарили всю мою одежду и белье и справку-гарантию выдали: «Чист аки ангел Господен».

Пришел в интернат. Так в училище назывались общежития, в которых жили курсанты. Интернат №3, в котором мне предстояло жить, был расположен в Канавино, неподалеку от Окского моста в старом большом здании из красного кирпича, сохранившегося со времен Нижегородской (Макарьевской) ярмарки. Это были два больших кубрика и два кубрика поменьше на втором этаже. По флотской терминологии, к которой с этого времени я должен был привыкать, кубрик – это помещение на корабле или в казарме, где живут матросы. Кубрики были оборудованы двухъярусными койками и весь наш первый курс механизаторского отделения, девяносто курсантов-салаг, разместились в одном из них.

Одними из первых, с кем я познакомился на новом месте, были Николай Михеенков и Георгий Дидюк, оба из Белоруссии. Дидюк застилал нижнюю койку в углу кубрика у окна, где было более уютно и светло и где стоял стол, а рядом с ним стелил койку Михеенков. Подошел к ним, они предложили мне занять место на втором ярусе. Я без раздумий согласился, и с тех пор мы стали закадычными друзьями. Четыре с половиной года мы учились вместе и не было между нами ни ссор, ни дрязг и никакая черная кошка между нами не пробегала.

В назначенное время все вышли во двор. Собственно, никакого двора не было: пыльная, большая площадка перед зданием, за ней грязный обширный пруд, вдоль боковой стены здания мимо площадки и пруда тянулась мощенная булыжником пыльная дорога.

Построились на дороге. Я встал рядом с моими новыми корешами, что по флотской терминологии означало «друзья». Были мы одного роста, примерно одной комплекции и возраста, да и одеты были хотя и по-разному, но похоже – в изрядно поношенное военное обмундирование с чужого плеча.

Подошел майор в военно-морской форме, скомандовал:

- Равняйсь! Смирно! Я – майор Андриянычев. Буду у вас временно командиром роты.

Начал по списку перекличку. Поскольку моя фамилия начинается на букву «Г», она была названа в числе первых. Я ответил как надо:

- Есть!

Майор внимательно осмотрел меня сверху вниз:

- Будешь помощником старшины роты. Старшина будет назначен позднее из числа курсантов второго курса.

Всего скорее, такое неожиданное назначение было предрешено начальником механизаторского отделения Осиповым, так как он уже знал меня лично и в какой-то мере изучил при общении в приемной комиссии. Возможно, свою роль сыграла и моя экипировка: галифе, гимнастерка под ремень, начищенные сапоги и прочее.

Так я стал курсантом Горьковского Речнго училища, да еще сразу ни за что ни про что, получил старшинские нашивки и выделение из общей массы.

В 1949 году страна была еще основательно милитаризована. Особенно это было заметно на транспорте: железнодорожном, морском, речном и воздушном. Например, на речном флоте были введены персональные звания, погоны, форма одежды и знаки различия. Форма речника мало чем отличалась от военно-морской: черная фуражка с черным кантом вместо белого, черная суконная шинель и темно-синий китель с латунными пуговицами с якорями, черные брюки и ботинки, лишь погоны разнились. Речники-офицеры носили жесткие черные погоны с темно-зеленой выпушкой, как у пограничников, со светло-зеленым просветом. По всему полю погона тянулись параллельные, шитые золотисто-зеленоватой канителью мелко-волнистые и косо-прерывчатые линии. Красивые, нарядные погоны, очевидно, хороший дизайнер над ними поработал.

Я сохранил свои лейтенантские погоны как память об училище и о том времени и думаю, что их можно сейчас считать реликвий. Вряд ли такие атрибуты формы речников сохранились у кого-либо еще.

После смерти Сталина в 1954 году погоны и персональные звания отменили. Было это лучше или хуже, я затрудняюсь ответить: с одной стороны, демократично - значит хорошо, с другой – в ущерб дисциплине и порядку на транспорте, а это уже не есть хорошо.

1 сентября начались занятия. Мы стали привыкать к новой жизни, к жесткому распорядку и регламенту, царившим в училище, знакомиться друг с другом, приглядываться, друзей выбирать. В свою очередь, к нам приглядывались, нас изучали преподаватели, они же командиры рот.

Майор Андриянычев у нас пробыл недолго. Недели через две командиром роты и воспитателем нашего первого курса был назначен старший лейтенант Кабисов Захар Григорьевич. Это был осетин с заметным кавказским акцентом речи, с грузноватой фигурой и толстой задницей, по поводу которой один из наших новоявленных остряков, очевидно, знакомый с Козьмой Прутковым, после знакомства с Кабисовым глубокомысленно изрек:

- Тому удивляется вся Европа, какая у нашего старлея обширная жопа.

Отношение к нему у нас было двойственное: с одной стороны, он был грамотным офицером - ровным, вежливым в обращении, с другой – он не был боевым офицером-фронтовиком и всю войну обретался в какой-то военной газете заместителем редактора и этот, с нашей точки зрения решающий фактор, существенно принижал его авторитет в глазах курсантов.

Старшиной роты (курса) после 20 октября, когда из отпуска вернулись курсанты старших курсов, нам назначили Афендульева, курсанта второго курса механизаторского отделения, старшину второго класса, уроженца города Москвы. Я не запомнил, каким он был в роли старшины, но хорошо помню его худощавую фигуру с узким продолговатым лицом, длинным носом и тонкими плотно сжатыми губами, с копной рыжеватых жестких волос на голове. Он считал себя артистичной натурой, любил петь арии из опер, особенно из оперы Даргомыжского «Русалка» и, кстати, у него неплохо получалось и как-то к месту, к примеру вот это:

…Да нет, куда упрямы вы

И где вам слушать стариков.

Ведь вы своим умом богаты,

А мы так отжили свой век…

Был он участником драматического кружка, который успешно работал в училище и сразу же завлек в его состав меня, Жору Дидюка, Васю Живихина. Руководителем драмкружка был Садовский (к сожалению, не помню его имени и отчества) артист Горьковского драматического театра. Работали мы в кружке серьезно и с увлечением. Репетировали и ставили на сцене училища отрывки из пьесы Горького «На дне», из пьесы Толстого «Живой труп» и др. Особенно нам удалась постановка пьесы «На той стороне» (запамятовал фамилию автора) о деятельности наших разведчиков в тылу у японцев в Манчжурии в городе Харбине во время скоротечной и победоносной войны с Японией в августе 1945 года.

Пьеса дважды с успехом прошла в училище. Зал оба раза был забит до отказа. Помню, как начальство и наши товарищи горячо поздравляли нас с успехом, и как мне кажется, чуть-чуть завидовали нам.

В этом спектакле я играл роль начальника контрразведки белогвардейцев, которых тогда немало было в эмиграции, на той стороне, а Вася Живихин - главного героя, советского разведчика, засланного в Харбин перед самой войной и успешно там действовавшего до захвата города советскими войсками. Моя роль была небольшой, второго плана, но мне она нравилась колоритностью и динамичностью характера героя. После такого шумного успеха все самодеятельные артисты, занятые в спектакле, были награждены ценными подарками.

В моем альбоме сохранилась фотография трех эпизодов из этого спектакля. В костюмах и гриме. Садовский выбрал для моего героя не совсем обычную по тем временам внешность и манеры поведения: эдакий умный, вежливый, немногословный пижон с цепкой бульдожьей хваткой, в элегантном черном костюме-смокинге, в роскошном парике с белыми волнистыми волосами и черными усами. Выглядел на сцене я и впрямь импозантно.

Есть в альбоме и групповая фотография всего состава драмкружка или «драм колеса», как мы его иногда называли, вместе с его руководителем и начальником клуба училища, который принимал участие в наших спектаклях. На этой фотографии, между прочим, запечатлен и Афендульев.

Парнем он был ершистым и маленько нервным, неуравновешенным. Был я свидетелем нескольких его стычек с Кабисовым. Почему между ними возникали нелады, я сейчас уж и не вспомню, но мне тогда показались и необычными, и смелыми резкие отповеди Афендульева Кабисову и неспособность последнего достойно реагировать на выпады задиристого курсанта.

Еще до этих стычек Афендульев сменил свою пошлую, как он говорил, русскую фамилию на звучную и красивую польскую – Закржевский, и когда Кабисов в пылу полемики назвал его прежней «пошлой» фамилией: «Товарищ Афендульев, я вас прошу…», он резко и быстро отреагировал: « Я не Афендульев, я – Закржевский!».

С гонором оказался наш старшина, видно и впрямь какая-то толика шляхетской крови в его жилах таки была.

Спустя года полтора командиром роты стал лейтенант Исаичев Александр Федорович. Это был очень мягкий человек и если для воспитателя он выглядел приемлемо, то командовать людьми не умел совершенно. Очевидно, поэтому и не продвинулся по службе.

В самом начале своей деятельности он попытался было заняться строевой подготовкой курсантов и в соответствии со своей должностью покомандовать ротой при построении. Мы тоже с надеждой ожидали, что он хороший строевик и утрет нос другим офицерам. При Кабисове мы завидовали курсантам - судомеханикам, которыми командовали майор Попов и гвардии капитан Баженов, получивший за живой энергичный и въедливый характер прозвище «Гвоздь» или «гвардии Гвоздь». За то, что их командиры - боевые офицеры с боевыми наградами и командирским голосом. Мы рассчитывали, что «наш» будет не хуже. К сожалению, сразу выяснилось, что нет у лейтенанта не командирского голоса, ни необходимого куража. Нас это сильно разочаровало, и лейтенант это уловил.

Тогда я уже был старшиной роты и овладел нехитрой премудростью командования курсантами: не давать никому «сесть на шею», не иметь любимчиков, а друзей – сколько хочешь, знать строй и лучше других держаться в строю, ложиться спать позже всех, а вставать раньше, иметь какое-то хобби, то ли в спорте, то ли в танцах, то ли в художественной самодеятельности. Разумеется, надо было хорошо учиться, уметь громко и красиво, по Уставу, отдавать команды. Все это у меня каким-то образом появилось и курсанты признали меня своим лидером.

Вскоре получили мы повседневную сине-сероватую хлопчатобумажную матросскую робу. Рабочие ботинки и фуражку с эмблемой: якорь со штурвалом, обрамленный кругом с небольшой звездочкой. Вместо тельняшек выдали небольшие синие матерчатые косячки с нашитыми на них белыми полосками, которые пуговицами пристегивались к вырезу ворота форменной рубахи изнутри. Эти косяки мы прозвали тельняшками системы Личиков, заместителя начальника училища по хозяйственной части, придумавшего за неимением настоящих тельняшек вот такую их имитацию.

Скинули мы свою домашнюю разношерстную одежду и сразу превратились в гололобых салаг. Кто-то из курсантов принес фотоаппарат, и в перерыве между лекциями мы всей группой сфотографировались. Хранится эта фотография в моем альбоме, и сейчас я с определенной ностальгией иногда ее рассматриваю. Здесь и Жора Дидюк, ставший моим закадычным другом, и Миша Молодцов, мой земляк из города Юрьева. Петро Дударев, Вася Живихин, Костя Исаков, Ювеналий Коротков и все остальные. Тогда мы еще не успели стать друзьями, но уже были корешами, корешками, как мы любили тогда называть друг друга.

Срок обучения в училище составлял четыре года и шесть месяцев. За это время мы приобретали специальность техника-механизатора с присвоением персонального звания младшего техника-механизатора с присвоением персонального звания младший техник-лейтенант речного флота, а также проходили курс военно-морской подготовки с присвоением звания младший техник-лейтенант военно-морского флота. Нам тогда это очень даже импонировало.

В системе учебных заведений Речного флота Горьковское речное училище было старейшим. Имело богатейшие традиции, сильный командный и преподавательский состав, оснащенные аудитории и лаборатории, производственные мастерские. По Волге его знали, ценили и считали самым авторитетным.

Учебная программа была напряженной. Все время суток было расписано по часам и минутам, и этот жесткий распорядок неукоснительно выполнялся. Жили все в одинаковых условиях, в кубриках, спали на двухъярусных койках. Утром в семь часов подъем, короткая физзарядка, уборка постели, бритье-мытье, переход строем в училище, завтрак. С девяти часов - лекции, которые мы называли парами. Поскольку они объединяли два сорокапятиминутных школьных урока. До обеда было две пары с двадцатиминутным перерывом. После обеда последняя пара и еще полпары или лабораторные занятия. И так изо дня в день, исключая воскресенье, которое было днем отдыха. После занятий полагалась часовая прогулка, которую мы проводили неподалеку от училища, на знаменитом волжском Откосе, потом два часа самоподготовки, ужин, переход в интернат, час свободного личного времени, вечерняя поверка и отбой. Выход в город- только по увольнительным запискам разрешался в субботу и воскресенье до двадцати двух часов.

К 32-й годовщине Великой октябрьской социалистической революции нам выдали выходную форму, такую же, какую носили матросы Военно-морского флота: черная шапка и черные однобортные шинели с курсантскими черными погонами, обшитыми по краям серебряным галуном, с зеленой выпушкой. На погон накладывался якорь со штурвалом и эмблема специальности – скрещенные якорь и разводной ключ. Получили суконные флотские брюки с клапаном, темно-синюю форменную суконку и вожделенную тельняшку.

Начали готовиться к военному параду. Хотя училище не было военным, однако, как учебное заведение закрытого типа, по окончанию которого выпускникам присваивалось офицерское звание, оно было причислено к войскам Горьковского военного гарнизона. В то время существовал Горьковский военный округ и на площади у железнодорожного вокзала два раза в год, на праздник Октября и на 1-ое Мая проводился военный парад войск гарнизона.

Лично я принимал участие в семи таких парадах, и однажды даже пришлось вести перед трибуной парадный расчет курса. В 1952 году училище вывели на парад. Стоим в строю, уже прошла команда:

- Парад, смирно!

А нашего командира парадного расчета все нет. Я, как старшина роты, стоял в первой шеренге на правом фланге. Подбегает курсант, посыльный, с офицерской шинелью:

- Приказано парадный расчет вести вам, товарищ старшина. Ваш командир заболел.

Надел я шинель с капитанскими погонами, как раз в пору пришлась, встал во главе расчета. Вижу, как загорелись от удовольствия глаза моих друзей: Коли Михеенкова, Жоры Дидюка, Миши Молодцова, Дударева и всех остальных. Не только перед руководством области и города рота пройдет под командованием своего старшины. Хотя бы и инкогнито. Показали себя в лучшем виде. Потом всей роте объявили благодарность, а начальству на - трибунах за то, как монолитно, твердо, молодцевато и весело прошагала наша рота перед трибунами, замыкая парад.

Если не считать лекции и занятий по общевойсковой подготовке, то все остальное, что нам преподавали на первом курсе, соответствовало программе средней школы: русский язык и литература, математика, физика, химия, английский язык; разве что только в более напряженном темпе, да урок был не урок, а лекция в девяносто минут.

III. В отпуск по Брынским лесам. Унжлаг

Семестр проскочил быстро. Сдали экзамены, впереди первый отпуск. Возбужденно готовимся к отпуску, чистим, гладим форму, драим амуницию: надо показаться в отпуске как можно наряднее да показистее, эдакими бравыми моряками. Конечно, моряками, а не речниками! Все-таки речник- это вроде бы рангом пониже, а нам хотелось быть повыше. Потом, когда стали постарше, это прошло, мы поняли, что моряк и речник - каждый на своем месте.

Зимой реки подо льдом, на пароходе не поплывешь, весь путь до дому надо пешком пройти. Вернее большую его часть. А путь не близкий, пожалуй, и за двести километров будет, да все лесом, да по снегу, да по морозу, да в ботиночках.

На старших курсах учились шестеро-семеро моих земляков –макарьевцев, в том числе и мой двоюродный брат Виталий Городничев и Борис Артамонов с Сосновки, деревни в пятнадцати километрах от Николо-Макарова. Они зимний маршрут от Горького до Макарьева уже освоили. Присоединился и я к ним, и началось наше путешествие.

По железной дороге Горький – Киров доехали до станции Сухобезводное, там пересадка на железнодорожную ветку, которой в то время и на картах-то не было. Эта дорога была в ведении МВД и была проложена по Брынським да по Унженским лесам, где обосновался один из многих лагерей для зэков знаменитого теперь Архипелага ГУЛАГ, Унжлаг.

Приехали в Сухобезводное затемно, перекусили, немного подождали. Подали унжлаговский состав, а в нем два или три вагона, какие сейчас в электричках бывают, только поменьше и не цельнометаллические, а деревянные. Немножко отъехали от станции и остановились. Кто-то из проводников зашел в вагон и предупредил, чтобы мы не подходили и не смотрели в окна, так как к составу будут цеплять спецвагоны. Подцепили, поехали дальше. Доехали до конца ветки, до пункта, называемого Лапшанга или Северный, потому что был на ветке северным и последним.

Вышли из пассажирских вагонов немногочисленные пассажиры и сразу растворились в темноте, выгрузились из спецвагонов, которые оказались обыкновенными товарными вагонами – теплушками, на ярко освещенный прожекторами снег заключенные, человек около двухсот, охрана, все как один, кавказской наружности с автоматами и собаками. Гортанные команды, собачий лай, а по сторонам стеной сосновый лес стоит. В конце колонны зэков, в сторонке, наблюдает за работой охранников сержант в добротном полушубке, валенках, с наганом, нашей славянской наружности, а главное, без собаки. Подошли к нему, сказали, откуда, куда, зачем, спросили дорогу.

- Следуйте сейчас за колонной до лагпункта, а там я вам дорогу укажу.

Минут сорок шли сосновым бором, вышли на большую поляну. Посередине ее, как крепость, лагерный пункт: высокий, крепкий, двойной дощатый забор, колючая проволока, по сторонам ворот, по углам забора - вышки с часовыми. Все ярко освещено прожекторами. Подошла колонна, ворота сразу распахнулись, обнажился большой плац. Приземистые деревянные бараки. Конвоиры быстро загнали зэков, и ворота затворились.

Подбежал сержант, вывел нас на хорошо наезженную дорогу, которая шла, как по ущелью, между лагерным забором и вытянувшимися в струнку деревянными, уютными коттеджами лагерного начальства и охраны.

- Эта дорога выведет вас прямо к Тимошину. Идите по ней, никуда не сворачивайте и ничего не бойтесь: в лесу сейчас безопасно, нет ни волков, ни беглых зэков.

Так начались те пешие километры, о которых я с опаской думал в училище. Спустя часа три стало чуть-чуть светлее, рассвет забрезжил. Смотрим, дорога уж не накатанная, а просто санный след. Привел он в лог к пустому остожью, дорога кончилась. Давай затылки чесать да репу морщить: где, как с дороги сбились, что дальше делать.

Глядим, за логом сквозь редкий сосняк мерцает огонек. Полегчало. Пошли по снегу прямо на него и вышли к большой землянке-зимнику артели лесорубов. Вход в нее был полуоткрыт, вот через него нам огонек-то и посветил.

Вышли из землянки двое мужиков, рты разинули: откуда в глухом бору семеро моряков-молодцов взялось. Вылезли еще мужики и бабы. Сказали им, что нам надо на Тимошино. Загалдели, заохали:

- Дак вы же с дороги-то сбились! Вон куда вышли! Вам бы вот там влево повернуть, а вправо подались, на Кукуй. Теперь уж и назад-то не пойдешь, теперь надо на Кукуй, а оттуда в Халабурдиху, а уж за ней Тимошино-то будет. Большого крюка вы сделали.

Все же нашелся парень, который знал дорогу получше:

- Зачем на Кукуй? Чай зима. Можно отсюда прямо на Халабурдиху выйти. Я недавно ходил, дорога хорошая не собьются.

Вывел нас парень на дорогу, по которой можно только зимой ездить, и по этому зимняку к полудню мы пришли в Халабурдиху

Ветер не дует, снег не метет, красное солнце в морозной мгле над селом стоит, народ на нас дивится: откуда такие в наших-то лесных палестинах в ботиночках по морозу вышагивают.

Зашли в магазин, остограмились, перекусили, передохнули и потопали в Тимошино. Пришли туда – уж смеркается. Дальнейший путь по маршруту до Комсомолки можно было проделать по узкоколейной железной дороге, по которой подвозили лес к Унже. Надо было решать проблему и искать леспромхозовское начальство, в ведении которого находилась узкоколейка.

В те времена в лесных поселках рядом с Унжлагом гражданская местная власть была в руках комендантов этих поселков. Дело в том, что в военное время в наши глухие лесные места были перевезены в ссылку из западных и южных областей, оккупированных немцами, поляки, немцы, татары. Поэтому в поселки, где они компактно проживали, и назначался комендант – лицо с особыми полномочиями и властью. Коменданты знали обо всем, что творилось на подведомственной им территории, и чужому человеку без их ведома и шагу нельзя было ступить.

Комендантом оказался молодой мужчина, энергичный, общительный и доброжелательный.

- Вам, парни, повезло. В поселок через час-два приедет начальник Комсомольского леспромхоза на «Кукушке», у него завтра здесь совещание и « Кукушку» он отправит назад, на Комсомолку, так как утром на ней надо развозить рабочих по лесопунктам. Вы попросите его, чтобы он дал указание прицепить вагон для вас. Он не откажет.

Разместил нашу группу комендант в мужском общежитии в большой комнате, где стояли застеленные чистым бельем десяток железных коек. Было сухо, тепло и чисто.

- Вы располагайтесь, ложитесь, отдыхайте. Ребят, которые здесь живут, дня два еще не будет, а как только начальство прибудет, я вам сообщу. Не сомневайтесь.

Легли мы, с усталости-то да с морозу сразу в сон сморило. Поспали сколько-то комендант прибегает:

- Начальник приехал, в конторе сидит. Идите к нему, просите.

Кому идти просить высокое начальство? Отрядили меня и Виталия, поскольку мы и были в группе самыми молодыми, мы были старшинами.Заходим в контору. Сидят двое солидных мужиков, пьют чай, курят, разговаривают. По всей форме, чтобы польстить и понравиться начальникам, поздоровались, отрекомендовались, доложили:

- Команда курсантов Горьковского Речного училища в составе семи человек следует в отпуск. Просим подцепить к паровозу вагон и отправить нас на Комсомолку.

Начальники заулыбались, переглянулись. Понравилось.

- Молодцы! Приятно посмотреть. Где остановились?

- Комендант поместил у ребят в общежитии.

- Правильно сделал. Вы идите, отдыхайте. Я дам указание, когда все будет готово, вас разбудят.

Часа три поспали, прибегает посыльный, будит:

- «Кукушка» готова, вагончик подцепили. Пойдемте я вас провожу.

Пришли. Стоит на путях маленький паровозик, пыхтит, чихает, пар из-под пуза пускает, белый дым столбом к небу поднимается из черной трубы. К паровозику вагончик маленький прицеплен дощатый. Машинист сигнал свистком подает:

- Ку-ку-у! Ку-ку-у!

Потому и прозвали паровозик Кукушкой. Из будки машут:

- Залезайте в вагон, поехали!

Залезли. Вагон - маленькая платформа, обшитая досками по каркасу, сверху – крыша, дверь навесная скрипучая, всюду иней и мороз кругом синий-синий. На палубу, извините, на пол свежая солома брошена, ни сидений, ни скамеек. Маленько приуныли. Прибежал машинист, смеется:

- Не унывайте, я поеду быстро, без остановок, за пару часов доедем. Не успеете замерзнуть. А все же будьте внимательны. Не обморозьтесь.

Поехали. Вагон, как в той детской песенке, бежит, качается. На стыках подпрыгивает, ветер снежинки в щели задувает. Холодновато, хотя на нас и белье теплое, и телогрейки стеганые, шапки-ушанки, по двое носок на ногах, но ботиночки не валенки, при таком-то морозе обувь не очень надежная.

Едем, приплясываем, плечами друг с другом толкаемся для сугреву.

Через час паровозик остановился, машинист подбегает:

- Ну как, не замерзли? Выпрыгивайте из вагона, попрыгайте, разомнитесь.

Попрыгали. Побегали, кровь по жилам разогнали, дальше поехали. Вот и Комсомолка.

Зашли в диспетчерскую, печка топится. Отогрелись, и хотя и темно еще было и устали от такой дороги, но двинулись в Макарьев.

В Макарьеве – ремесленное училище №1, из которого в 1948 году меня выпустили слесарем-инструментальщиком. Захотелось мне зайти, самолюбие потешить, похвалиться да покрасоваться. Да и грешно было не зайти: по пути все же, возле самой дороги корпуса стоят.

Забежал в приемную, пропустили меня к директору, Николаю Николаевичу Валатину. Сидит он за столом в зеленой полувоенной одежде, грузный, тяжелый. Доложился. Смотрю – узнал, из-за стола вышел, за руку поздоровался.

- Одобряю, молодцом выглядишь. Так и дальше держи.

Порасспросил, как учусь, по какой специальности, об успехах и трудностях и о многом другом. Что интересовало директора в судьбе бывшего выпускника РУ. Тепло расстались.

И опять дорога, тридцать пять километров шагать до родного села.

Родители жили после пожара у чужих людей в небольшой избе на три окна. Тесно - хозяйка со взрослой дочерью, мои родители да четверо брательников, тут еще и я явился.

Но не премину сказать и помянуть добрым словом хозяйку избы, тетку Анну Шешину, приютившую нашу семью в такой трудный для нее час.

Незавидная тяжкая доля жить у чужих людей, пусть они даже и порядочные и добрые люди. Не приведи Господь! Видно было и по отцу и особенно по матери, как им тяжело: осунулись, похудели, тоска в глазах, а все ж таки моему приезду были рады.

Несколько дней отпуска пролетели быстро, на одном дыхании. К этому времени в село съезжались наши сверстники, которые учились в Макарьеве, Юрьевце и других городах. Было о чем поговорить и похвалиться и вспомнить. Собирались обычно в сельском клубе, либо в школе.

Вечером, по приезду, иду в школу, подхожу, слышу многоголосием песню поют, да так стройно да напевно и ладно - за душу берет. И песня как раз под настроение, душевная, лиричная, только что тогда в моду вошла и шлягером стала:

За дальнею околицей, за молодыми вязами,

Мы с милым, расставаяся, клялись в любви своей.

И были три свидетеля: река голубоглазая,

Березонька пушистая да в роще соловей…

Да-а! В те молодые годы мы умели петь и наслаждаться песней и песни эти были созвучны нашим помыслам и настроению. Сколько нам тогда было? По восемнадцать-двадцать лет! Самое время влюбляться, что с нами, естественно, и происходило.

Вхожу в школу. В большом классе мои бывшие одноклассницы, а теперь студентки, Клавдия Дубова, Элеонора Тарасова, Саня Саперова. Сельские девчата и ребята соловьями разливаются. Все красивые, щеки разрумянились, глаза блестят и видно, что и песня всем нравится. И что поют от души, и так мне трогательно на сердце стало, чуть не до слез. Скорее к ним присоединился. Давай подпевать да глазами здороваться. Допели песню, тихо-тихо стало. Потом как прорвало: в ладошки захлопали, засмеялись, зашумели, кто во что горазд. Пошла тусовка. Вот здесь – то у меня с Элеонорой и завязался нешуточный роман, стали встречаться каждый вечер. По селу разговоры пошли:

- Жоржик - от Городничев с Леркой Тарасовой гуляет. Смотри-ка, пара какая!

Я понял так, что односельчане наш роман одобрили.

Как-то стоим мы на крылечке дома Клавдии Ивановны Ершовой. Вечер ясный, морозный, луна блюдом золоченым над селом сияет, снег голубыми искорками играет, переливается. Мороз изрядный, крещенский, но нам не холодно, легко и весело, о чем-то говорим- говорим…

Странно, но я не помню, целовались мы или не целовались… Наверное, целовались. Нам было по девятнадцать лет и взаимное влечение было достаточно сильным, чтобы дело не дошло до поцелуев.

Выходит на крыльцо Клавдия Ивановна, в избу зовет. Пошли. Там на столе самовар стоит. За самоваром мать Элеоноры. Зинаида Александровна, к чаю приглашает:

- Чего вы на улице-то на морозе стоите? В избе места много, можно и здесь посидеть да ладком поговорить.

Что-то мы тут лепетали, на какие – то расспросы давали ответы, получали какие-то советы, но из этого в памяти ничего не сохранилось, однако, хорошо сохранилось то, что в тот вечер у всех у нас было прекрасное настроение, не было ощущения неловкости, было легко и свободно разговаривать, вести беседу. Тон беседы и ее настрой задавала Зинаида Александровна. Она была мудрой женщиной и могла создавать вокруг себя атмосферу доброжелательности, раскованности и свободы. У Клавдии Ивановны и такта, да и ума было поменьше, не было у нее и такой начитанности, культуры речи, как у Зинаиды Александровны.

На следующий день я уехал.

Из нашего романа, разумеется, ничего не вышло. Элеонора заканчивала педучилище, становилась учительницей и самостоятельным в жизни человеком, а мне еще четыре года надо было учиться и учиться. К тому же она была красавица, высокая, стройная, веселая, остроумная, и не дали бы ей парни и свахи в девках сидеть и дожидаться какого-то курсанта из Горького, из которого еще неизвестно, что получится. Около года мы переписывались, а потом переписка иссякла, и я узнал, что она вышла замуж за Муравьева, своего однокурсника.

В Горький мы пошли иным путем, и тем самым ощутимо его сократили. Вышло это почти случайно. По дороге зашли мы в Сосновку к Артамоновым. Сидим с Виталием у Борькиных родителей. Ведем разговор о предстоящей длинной дороге. Зашла его старшая сестра, услышала наш разговор.

- Зачем вам через Тимошино-то ходить? Это ведь криуль (крюк) на сорок километров, а может, и побольше. Вам надо на Вонд и через Торзать на Лапшангу. Всей дороги от Сосновки-то до Северного около семидесяти километров хоть и лесом все время идти, да чай не сто двадцать, как через Макарьев-то.

Ни я, ни Виталий не имели представления об этой дороге, но Борис до Вонда дорогу знал. Решили рискнуть.

Переночевали у Артамоновых и ранним утром двинулись в путь. Дошли до лесной деревушки, в которой и десятка домов не наберется. Зато кругом леса, леса и леса, да еще болота, правда, зимой-то замерзшие. Это и был Вонд.

Зимой в наших лесных пространствах дороги проходили не так, как летом. Когда болота, ручьи и речушки замерзали, то дорогу между селениями по зимняку прокладывали, где удобней было и прямей, и кто первым на санях по первопутку проехал, там дорога на всю зиму и устанавливалась.

Не обошлось и без приключения. Перед нашим отъездом метель бушевала, дороги по лесным-то вырубкам и перемела. Вот уж, как нам казалось, до Торзати совсем недалеко, вдруг дорога на одной из делянок пропала: торчат из снега кое-где пни, да редкие сосны в небо свечками вонзаются. Хорошо, что день был тихим и ясным, и снег неглубоким. Сориентировался наш Сусанин, Боря Артамонов, и к Торзати вывел нас еще засветло, а там и до поселка Северный дошли.

Я описал свой отпуск так подробно потому, что он был первым, поэтому все хорошо и отчетливо запомнилось, во-вторых, в отпуске произошло немаловажное событие: я впервые по-настоящему влюбился, при этом взаимно, в третьих, хотелось дать хотя бы какое-то представление о Костромском и Нижегородском завольжьи, его обитателях и обычаях.

Больше зимой в отпуск к родителям я не ездил: отпуск всего-то десять дней и из них пять или шесть надо потратить на тяжелую дорогу. Себе дороже!

IV. Преподаватели

20 января с разных концов страны съезжались курсанты из отпуска. Возбужденно и весело врывались в кубрик, шумно приветствовали друг друга, с ходу делились новостями и впечатлениями о скоротечно минувших отпускных денечках, раскладывали по тумбочкам нехитрые курсантские пожитки и домашние снеди. К двадцати двум часам заявился в кубрик Афендульев. Построил нас повзводно, то есть по учебным группам, на вечернюю поверку. Опоздавших и отсутствующих не было. Отпуск кончился.

Со следующего дня все пошло по установленному распорядку. Мы быстро втянулись в обычный учебный режим и забыли об отпускной расслабленности.

Преподавательский состав в училище был, безусловно, сильным. Не знаю, как у них обстояло дело с учеными степенями и почетными званиями, но все они были знатоками своего дела, и практиками, и теоретиками. Особенно этим отличались преподаватели профильных специальных дисциплин. Как правило, они были лишены учительно-школярского подхода к методике преподавания, привычного для нас со школьной скамьи, зато отличались глубокими и широкими знаниями предмета и свободной манерой их изложения. Конечно, все они были разными, одних мы любили и уважали больше, других - меньше, были у них и сильные, и слабые стороны, которые мы, под час, обсуждали в нашей среде со своей курсантской точки зрения.

Мы чтили и уважали Вознесенского, преподавателя по машинам непрерывного действия, за четкость, краткость и в то же время емкость изложения предмета изучения, за его всегда щеголеватый, элегантный вид; Катаева, преподавателя по грузоподъемным машинам, за то, что его предмет был для нас самым главным специальным предметом, хотя ему не доставало четкости изложения материала и импозантности фигуры, как Вознесенскому. С большим уважением относились к Матусевичу, читавшему курс по устройству портов. Мы все симпатизировали нашей, как мы всегда ее называли, англичанке, женщине лет около тридцати, муж которой погиб на фронте, за ее культуру и деликатность, неспособность поставить курсанту двойку в журнал. Помню, когда она заболела и долго лежала в больнице, мы еженедельно и регулярно отряжали в больницу делегации с нехитрыми курсантскими гостинцами, радовались, когда она выздоровела и вернулась в аудиторию, договорились, что никаких скидок для себя при усвоении английского языка на мягкость ее характера не делать. Это ее растрогало до слез.

На первом и втором курсах в училище в основном изучались общеобразовательные предметы: история, русский язык, литература, математика, физика и химия. То есть те же предметы, что и в средней школе, только в более напряженном темпе, так как за два года надо было выучить то, что в средней школе делается за три. Изучались также несложные общетехнические предметы: техническое черчение, технология металлов, детали машин, машиноведение, значительное время отводилось общевойсковой подготовке, изучению уставов, стрелкового оружия, основ типографии и других.

Преподавательницей русского языка и литературы в нашей группе была Волкова, пожилая женщина, недавно перешедшая в училище из средней школы и за долгие годы работы усвоившая в свои плоть и кровь существовавшие там методы и стиль преподавания. Была она ни доброй, ни злой, не слишком требовательной и не слишком мягкой. И что интересно, за все время, что я у нее учился, я ни разу не получал у нее оценки выше четверки, хотя не помню и чтобы она мне ставила тройки, как ни старался. Русский язык и литература для меня были простыми. Писал я без ошибок или почти без ошибок, читать любил и читал много. Изложить прочитанный материал или написать сочинение для меня не составляло проблем.

Как-то, отвечая урок по творчеству Некрасова, я наизусть с выражением, с толком, с расстановкой, прочитал целую главу из поэмы «Кому на Руси жить хорошо» и все равно пятерку она мне не поставила. Курсанты посмеивались, видя мои бесплодные старания.

Вероятно, у Волковой был какой-то комплекс на тех учеников, которым легко давался ее любимый предмет, и она не доверяла им, не верила в их глубокие знания и, несмотря ни на что, считала эти знания поверхностными. Возможно, ей казалось, может быть даже и неосознанно, что русский язык и литературу на пятерку не может знать никто. Такой подход в какой-то мере был оправдан в средней школе, однако, в специальном учебном заведении, каким было Речное училище, он был не уместен. Ведь большинство курсантов были на два-три года старше по возрасту, чем учащиеся семилетки, прошли достаточно жесткий конкурсный отбор, к тому же многие из нас к тому времени получили и трудовую закалку и по уровню сознательности и упорству были на голову выше их.

И все же по литературе-то на экзамене она мне поставила пятерку. А по русскому языку, увы… четверку.

Преподавателей общетехнических дисциплин я не помню. Может быть, потому, что среди них не было ярких личностей, а скорее потому, что эти предметы мне совершенно легко давались. Их я уже узнал, обучаясь в Ремесленном училище в 1946 -1948 годах, и они меня не волновали; свои пятерки по ним я получал безо всякого напряжения.

Курс общевойсковой подготовки вел полковник Обухов, старый кадровый офицер, закончивший Михайловское (Московское) юнкерское училище и получивший свой первый офицерский чин еще в начале Первой мировой войны. Это был исключительно эрудированный в военном деле офицер. Уставы, стрелковое оружие, строй, военную историю и службу знал досконально, к курсантам относился доброжелательно и с большим тактом.

Занятия проводились в кабинете общевойсковой подготовки, где всегда поддерживался образцовый порядок. По тем временам оснащение кабинета вполне соответствовало целям и задачам военной подготовки офицеров запаса. Здесь были все виды стрелкового оружия, стоявшего на вооружении в армии: станковый пулемет системы «Максим», станковый пулемет Горюнова, ручной пулемет, трехлинейные винтовки, карабины, автоматы, пистолеты, револьвер-наган, гранаты, учебные наглядные пособия. Поскольку кабинет был совмещен с кабинетом военно-морской подготовки, в нем были размещены и образцы корабельного вооружения: 45-миллиметровое универсальное морское орудие, 37-миллиметровая полуавтоматическая зенитная пушка, учебная парогазовая торпеда, бомбосбрасывающая установка, мина заграждения Уайтхеда, крупнокалиберный зенитный пулемет и другие. В общем, кабинет был обставлен солидно, и мы любили в нем заниматься.

На одном из занятий полковник Обухов «учил нас пулемету». Известно, что станковый пулемет «Максим» - это грозная, смертоносная машина. Вот уже полвека он стоял на вооружении, был очень популярен и в армии, и в народе; о нем слагались песни. Одна « Тачанка» чего стоит, а были еще « Два Максима», «Самовары-самопалы» и другие.

«Максим» стоит на столе. Полковник объяснил тактико-технические данные пулемета, начал работу. Каждое движение отточено: руки как бы скользят по телу пулемета и ласкают его, ни что не брякнет, не стукнет, где надо- отчетливо щелкнет. Все аккуратно, по порядку раскладывается на столе с необходимыми четкими пояснениями. Ни лишних слов, ни лишних движений. Потом - сборка. Все повторяется в обратном порядке. Мы зачарованно смотрим на этот своеобразный вальс-бостон полковника с пулеметом.

На следующем занятии сидим в кабинете, ждем. «Максим» - на столе. Открывается дверь, стремительно входит подполковник Макеев:

- Полковник Обухов заболел. Занятие поручено провести мне.

Подполковник Макеев был старшим офицером- воспитателем механизаторского отделения и командиром роты четвертого курса. Бывший командир полка, воевал на Дальнем Востоке с японцами и в этой скоротечной войне заслужил два самых ярких и почитаемых боевых ордена: орден Красного Знамени и орден Александра Невского. В обращении с нами он был прост и доступен. Говорили, что за ним был один недостаток – пристрастие к алкоголю. Однако, лично я его выпившим, тем более пьяным, не видел.

- Смотрите, как надо производить разборку и сборку пулемета. И тут началось что- то невероятное и стремительное: мелькание пальцев и рук, щелчки, стук, грохот деталей…. Пулемет мгновенно развалился у нас на глазах и столь же стремительно с шумом и треском был собран и готов к действию. Все это буквально на одном дыхании. Мы были потрясены. Это не вальс- бостон. Это была яростная, лихая схватка, как в бою. Ни секунды промедления.

- Так надо действовать при необходимости, в боевых условиях. Но вам это не надо, вы - моряки. Теперь я вам покажу то же самое в учебном темпе.

И он проделал все медленно, в «учебном темпе». С пояснениями, с наглядностью и расстановкой.

Вот такие были два офицера, два стиля, две школы, и не поймешь, какая школа сильней и лучше. И все же предпочтение было отдано Макееву.

Последние два курса мы изучали специальные профильные предметы: грузоподъемные машины, машины непрерывного действия, организация и механизация перегрузочных работ, организация ремонта перегрузочных машин, устройство портов, устройство судов, экономика речного транспорта, продолжали изучать английский язык и другие спецдисциплины. В программу обучения входили также сложные общетехнические предметы: сопротивление материалов, техническая и прикладная механика, электрооборудование, металлические и деревянные конструкции, кроме того, были строительные работы, основы бухгалтерского учета и даже решения XIX съезда КПСС, значительно усложнился курс военно-морской подготовки. Перешли к изучению Устава корабельной службы, основ навигации и главного предмета по военно-морской подготовке: судоподъемные и спасательные работы на море.

Преподавателем по устройству и оборудованию портов был инженер-капитан третьего класса Матусевич, старый речник, получивший образование еще до Октябрьской революции. По Волге, как талантливый инженер-гидротехник был известен широко. Он был автором нескольких книг по этой специальности, в том числе и учебника, по которому мы учились. Свой предмет он знал досконально и любил его. Была у него слабость к специальным терминам. Все эти брандмауэры, мауэрлаты, контрфорсы, пакгаузы, пирсы, лаги, стропила и прочее хозяйство для него звучали, как музыка. Он не терпел, когда кто-либо неточно называл или тем более путал или искажал их. Такому прощения не было, и «неуд.», «двойка» в журнал в таком случае ставился демонстративно, чуть ли не торжественно. Потом большого труда стоило исправить этот «неуд»

Как-то он вызвал к доске для ответа одного из курсантов, теперь уж не вспомню, то ли Корсакова, то ли Ишукова и тот перепутал брандмауэр с мауэрлатом. Что тут было! Усы затопорщились, глаза засверкали, послышалось презрительное фырканье, и последовала «торжественная» постановка двойки в журнал. Умел старик выражать это свое возмущение очень наглядно и, я бы сказал, даже театрально. Однако, результат был наилучшим. В принципе, его предмет был несложным, чисто описательным, никаких сложных расчетов и выкладок, громоздких формул. Прочитал, рисунки, схемы рассмотрел, все легко запоминается. Зубрить и мозги напрягать не надо. Для меня это был совершенно легкий предмет. Очевидно, так считали и большинство моих товарищей. Но случай с курсантом, получившим такую наглядную выволочку, запомнился и лично я понял, что у Матусевича при ответе ухо надо держать востро.

Однажды вызывает он меня. Я помню, что-то надо было доложить по устройству пакгаузов и складов, их оборудованию. И что тут сложного?! Тут я ему все его любимые термины по порядку выдал, на схеме показал и ни одного не забыл и не перепутал. Старик расчувствовался, ударился в воспоминания, еще более торжественно, чем двойку неудачнику, поставил мне пятерку и больше меня за все время обучения не вызывал до самых экзаменов. На экзаменах, конечно, у меня тоже была пятерка.

Одной из самых сложных и трудных общетехнических дисциплин по праву считается сопротивление материалов. Преподавала нам его Израилевич, старший инженер-лейтенант. Израилевич была еврейкой с типичным еврейским обличием и выговором, некрасивая, худая, с жирными рыжеватыми волосами, не по-женски неряшливая. Всегда в каком-то помятом не глаженном форменном платье с перхотью на погонах и тусклыми пуговицами. Войдя в аудиторию и приняв доклад дежурного, она своим лобком упиралась в угол преподавательского стола и так вела лекцию, изредка отходя к доске, чтобы начертить эпюру, график или написать формулу. Это производило неприятное впечатление: с одной стороны, неприлично смотреть на такую сцену, с другой – и не смотреть нельзя: надо внимательно слушать лекцию, следить за объяснениями, как говорится, « внимать и бдить».

Замечала ли она сама некую фривольность совей позы перед тридцатью молодыми парнями? Почему у нее была такая привычка? Как в таких случаях она держала себя в преподавательской, я не знаю. Скорее всего, она в силу своего еврейского высокомерия и презрения к нам, «гоям», не подозревала об этом, а сказать ей, офицеру и женщине, о неприличности такой позы никто не решался. В конце - концов мы привыкли и только посмеивались и судачили по этому поводу между собой. Вероятно, она замечала нашу к ней неприязнь и держала себя в аудитории исключительно сухо и официально, говорила только о предмете лекции и никаких вопросов не принимала. Да мы ей эти вопросы и не пытались даже задавать. А ведь это не история или на уроке литературы, это – сопромат, о котором всегда говорили и теперь говорят студенты, признавая трудность этого предмета: «Сопромат сдал – жениться можно».

Однажды я болел и по болезни пропустил одно или два занятия. Сопромат, как я уже говорил, наука сложная, системная, если что упустил, не понял, не выучил, то дальше - шабаш, сливай воду и получай неуды.

Израилевич вызвала меня к доске сразу же, как только после болезни я появился в аудитории, и дала решать какую-то эпюру. Конечно, я «поплыл» и ничего не решил.

Мое место в аудитории было недалеко от преподавательского стола, и я видел с какой затаенной радостью и злорадством Израилевич ставила двойку в журнале напротив моей фамилии.

Для меня эта первая двойка была очень даже огорчительной, тем более, что сгоряча-то я посчитал ее и несправедливой, ведь преподавательница знала, что я болел и не мог выучить задание, ведь она могла вызвать меня к доске позднее и дать время для усвоения пропущенного материала. Потом- то я уразумел, что Израилевич была права: ну и что, что болел, пришел на занятия, вышел к доске, значит, будь готов отвечать, не знаешь урока - так сразу и доложи, незачем к доске выходить.

Как бы то ни было, но свою четверку по сопромату я в зачет получил, да и урок, мне преподанный, усвоил.

Военная специальность, к которой нас готовили, была близка к нашей гражданской и называлась «Судоподъемные и спасательные работы».

Собственно, это те же самые грузоподъемные работы только на море, те же самые грузоподъемные машины, только установленные на понтонах или на судах и еще особые условия работы на воде и под водой.

Водолазному делу нас, конечно, не обучали, потому что это специфическое дело, требующее особых знаний и навыков. Понятно, что грузоподъемные работы по обследованию, закреплению и остропке грузов под водой осуществляют особо подготовленные и обученные люди, водолазы, а подъем-выгрузка грузов на понтон, на грунт или на берег осуществляется специалистами-механизаторами: крановщиками, кранмайстерами и тому подобное, каковыми нас и готовили.

Преподавателем этого специального курса был капитан третьего ранга Вышкинд. Судоподъемное дело он не знал, вернее, знал понаслышке, чисто описательно. Служил на флоте политработником, кажется, в том числе и на подводных лодках, опытом судоподъемных и спасательных работ не обладал. Да в то время таких специалистов и было-то очень мало. Подобного рода работы осуществляют на флотах гидрографические и спасательные службы, где имеются специалисты и соответствующее оборудование по установке бочек, буев, вех и другого навигационного оборудования на рейдах и на море. Да еще до войны существовала особая организация, которая вела поиск и подъем затонувших судов. Называлась она «экспедиция подводных работ особого назначения», ЭПРОН.

Это была наша беда и беда преподавателя тоже. Занятия были неинтересны. Вышкинд это чувствовал, пытался разбавлять лекции воспоминаниями и рассказами о своей военной службе или анекдотами, но и рассказчик он был посредственный. Так вот мы вместе и мучились, пока не сдали экзамены и не получили свои оценки, преимущественно пятерки.

Постепенно, благодаря усилиям, в первую очередь, Николая Николаевича Осипова, начальника механизаторского отделения, преподавателей профильных специальных предметов Вознесенского, Катаева, Матусевича и других нам были привиты уважения и любовь к своей специальности. Мы поняли, насколько это нужная, интересная и увлекательная профессия, поняли и то, что она открывает для нас широкие возможности для профессиональной карьеры и дальнейшего самосовершенствования.

Современный речной или морской порт, специалистами которых нас готовили, это сложный производственный комплекс по переработке, перевалке самых различных грузов, оснащенный многочисленными сложными машинами и оборудованием, причальными стенками, складами, пакгаузами, ремонтными мастерскими, транспортным и другими цехами.

К сожалению, при организации этого единственного в учебных заведениях речного флота отделения, ему присвоили не очень удачное наименование: механизаторское, а специальность для выпускников техник-механизатор. По тем временам эти новаторские наименования у многих вызывали недоумение: техник-механик – это понятно, а техник- механизатор, извините, что это такое? Правильнее, понятнее и, вероятно, престижнее надо было бы именовать такого специалиста техник по эксплуатации грузоподъемных машин и оборудования или техник по организации и механизации перегрузочных работ. В этом случае несложно было бы представить и ступени продвижения по служебной лестнице: мастер, прораб, начальник участка, цеха, службы вплоть до начальника порта.

Такое понимание нашей специальности нам и прививали руководители и преподаватели механизаторского отделения. Собственно, в дальнейшем так и было, так все и происходило. К примеру, Федотов Николай Иванович стал начальником службы портов Волжского речного пароходства, Михеенков Николай Филиппович – начальником отдела пароходства, Рябиков Юрий Александрович - начальником цеха плавучей мастерской завода № 13 ВМФ, а Живихин Василий Васильевич – даже председателем райисполкома и так далее.

Разумеется, для этого надо было закончить ВУЗ, проявить упорство и стремление к самосовершенствованию.

V. Друзья

Моими лучшими друзьями в училище были Коля (Николай Филиппович) Михеенков и Жора (Георгий Аркадьевич) Дидюк. Были мы, как говорится, не разлей вода, как братья, всегда и всюду вместе: в увольнении, на гулянках и вечеринках, на разных мероприятиях, которых немало проводилось в училище.

Николай был высоким, статным парнем с веселым, спокойным характером, красивыми серо-голубыми глазами, с приятным бархатистым голосом. У него был фотоаппарат «Любитель», поэтому в моем альбоме сохранилось немало фотографий, сделанных им за время нашей совместной учебы. Они помогают мне воскрешать в памяти многие события тех лет. Вот, например, фотография нашего лейтенанта Александра Федоровича Исаичева вместе с Дидюком и мной, сделанная после первомайского парада у главного дома в Канавино, или серия фотографий, сделанная в ноябре этого же года во время прогулки нашей компании вокруг Кремля, серия фотографий о нашей поездке в подшефный детски дом, гуляния в Марьиной роще и другие. Все это события полувековой давности, и не будь этих фотографий, вполне возможно, они могли бы и не сохраниться в памяти.

После похода по заснеженным лесам Заволжья в январе 1950 года, о котором здесь рассказывалось, я больше не пытался повторить что – либо подобное. На втором курсе на время зимнего отпуска я уехал к старшей сестре в город Ливны, а на третьем курсе Николай пригласил провести отпуск в Белоруссии у его родителей, на что я с радостью согласился.

Родители его жили в поселке Осиповичи Слуцкого района Бобруйской области в небольшом собственном домике из двух комнат и кухни. Помню, с какой радостью встретили нас его мать и отец, отдали нам лучшую комнату, не знали, как лучше ублажить. Создали такую атмосферу радушия и гостеприимства, что я совершенно не чувствовал стесненности или неловкости, был как у себя дома. Особенно, как мне казалось, не мог нарадоваться на своего сына отец Николая. Для его встречи да еще с другом, приготовил бутыль отличного самогона. Садимся обедать - по чарке, вечером закусочки на стол поставит, колбаски домашней, бульбочку с солеными огурчиками и прочие снеди. Кушайте, дорогие гости!

Отпуск быстро пролетел, осталась и память: несколько фотографий, сделанных в то время.

Еще до этого Николай женился на девочке Лиде из стоматологического медицинского училища. Я ее знал, мы встречались на вечеринках и гуляниях. Она имела, как мне тогда казалось, вполне заурядную внешность. Плоская фигурка, не самые стройные ножки, овальное лицо. Только и того, что часто мило и весело улыбалась. Ничего особенного. Но вот, поди ж ты, захомутала такого парня! Очевидно, что-то в ней было такое, что рассмотрел и полюбил Николай и чего не увидел я.

Как-то в ноябре пришел Николай из увольнения. Отозвал меня и с некоторой растерянностью заявил:

- Знаешь, старшина, а я женился. На Лиде.

- Да ты что! Что ты в ней нашел? Вокруг тебя вон какие девицы увиваются. Да ведь нам еще столько учиться… А тут семья!

- Я знаю, что Лида тебе не нравится, но так вышло. Я тебе одному об этом сказал, и ты больше никому не говори. Пусть все идет, как было. Вот так и пошло, только увольнять я его стал почаще, в том числе и на ночь. И прожил Николай Филиппович с Лидией Михайловной всю жизнь, до самой своей кончины 27 декабря 1995 года.

Георгий Аркадьевич Дидюк (Жора Дидюк) был родом из Радашковичей, что под Минском. Как и Коля Михеенков, он с 1941 по 1944 год находился на оккупированной территории и это обстоятельство притормозило учебу в школе на все три года оккупации и семилетку им пришлось заканчивать после освобождения Белоруссии в девятнадцатилетнем возрасте.

Любил Жора пофорсить и покрасоваться, предстать этаким мореманом, просоленным морскими волнами и обветренным штормовыми ветрами. Трапы, кубрики, клотики и жвака-галсы, палубы, камбузы, рандеву, норды и зюйды, все эти морские термины у него не сходили с языка. Уж и скажет: «У меня назначено рандеву с пацаночкой».

Форма всегда наглажена, брюки-клеш пошире, ботинки, бляха, пуговицы надраены до зеркального блеска, мичманка (фуражка значит) с крохотным козырьком, как тогда было модно, гюйс (форменный воротник) протравлен в хлорной воде, чтобы выглядел постарее и побледнее, как у бывалого морского волка, ну и все такое прочее. Учился хорошо, любил службу и строй и в моих старшинских делах был мне опорой.

Когда меня назначили старшиной роты, встал вопрос о помощнике старшины. Вызвал меня лейтенант Исаичев:

- Кого назначить тебе помощником?

-Дидюка.

-Дидюка нельзя.

-Почему, товарищ лейтенант? Дидюк командир отделения, учится хорошо, курсанты его уважают и слушаются. Лучшего помощника не найти.

- Знаю, что Дидюк может быть хорошим старшиной, но нельзя: он был три года на оккупированной территории.

Приехали… Так впервые я узнал, что, оказывается, проживание на оккупированной территории во время войны в судьбе людей играет существенную роль и что им это ставится едва ли не в вину.

- Товарищ лейтенант! Да его-то здесь какая вина? Что, его родители или он сам немцам пособничал?

- Если бы пособничали, он не учился бы в училище. Однако, есть указание курсантов из числа тех, которые находились в оккупации, выше командира отделения не ставить.

Помню, насколько я этому удивился, и как этим был возмущен.

- Подумаешь, полководцы – старшины речного флота! Какая тут стратегия. Чего можно опасаться? Это же оскорбительно для него и для таких, как он. Разве их вина, что они оказались в оккупации?

- Ты, Городничев, потише! Не возмущайся и разговор этот должен остаться между нами. Я тебе не должен был так объяснять: нельзя Дидюка тебе в помощники, вот и все! Указание такое. Предлагаю Пантеелева.

Мне уже было все ровно.

Так стал моим помощником Саша Пантелеев, хороший парень. Но старшина из него вышел слабенький, курсанты его не очень-то слушались, а командовать он так и не научился.

Вот такое было время. Тогда во всю была развернута компания против космополитизма и преклонения перед Западом. Появлялись неожиданные какие-то нелепые запреты. Вроде тех, чтобы не танцевать танго или фокстрот, но - «медленный танец» или «быстрый танец».

Анекдот? Да не! В атмосфере общества уже витали призраки 1938 года. С политической арены, из научной и культурной жизни страны начали исчезать заметные личности вроде Вознесенского, председателя Госплана СССР, академика Вавилова, Маршала Жукова. Это вызывало тревогу в обществе, и эта тревога передавалась и в нашу курсантскую среду.

Ничего не сказал я Дидюку о разговоре с лейтенантом. Да и не мог сказать, слишком это было оскорбительным и неизвестно, как мог отразиться такой разговор на его судьбе.

Зимой 1952 года объявляют общее собрание курсантов училища. Собрались в актовом зале, на балконе, в коридорах - яблоку негде упасть. На сцене стол, накрытый зеленым сукном. Выходят начальник училища Любимцев, секретарь партбюро Грибин, кто-то еще. Лица неулыбчивые. Слово сразу взял Грибин и объявил нам, что органами КГБ арестован Григорий Мардер, курсант-выпускник механизаторского отделения, находившийся на стажировке в Кронштадте. Я Гришку знал хорошо, хоть он и учился на два курса впереди меня. Сохранилась и его фотография в моем альбоме. Арестовали его за антисоветское высказывание, судили и отправили в тот самый ГУЛАГ.

Уж как Гришку на том собрании ни клеймили, как его ни поносили и каких ярлыков не понавешали, наконец, исключили из училища и из комсомола. Вот так решил судьбу Гриши Мардера какой-то рьяный кронштадтский кагэбист, надо полагать из-за неуемного желания этого кагэбиста отличиться в борьбе с антисоветской крамолой.

Не очень – то нам верилось в антисоветское Гришкино нутро, потому что мы все знали друг друга, вместе учились, спали, гуляли, все были на виду. Обсуждали и политику, и злободневные вопросы. Ругали то, что нам не нравилось, но и были патриотами своей страны, и при чем тут антисоветчина, мы понять не могли.

Так что это уже никакой не анекдот, а скорее наглядный урок, который надо было усвоить.

VI. Учебно–производственная практика. Легко ли быть кочегаром.

На втором курсе учебно-производстенная практика разделялась на две части: вначале - в Горьковском речном порту, потом – в учебно-производственных мастерских училища.

В порту мы ознакомились с организацией погрузки, выгрузки и переработки грузов. С оснащением и оборудованием причалов и грузовых площадок. С ремонтными мастерскими. Залезали в кабины портальных кранов и, стараясь не мешать, наблюдали за работой крановщиков, изучили территорию порта. Все это было интересно и хорошо, но как-то уж больно просто. К серьезному делу нас не подпускали, разве что на электрокарах поездили. А у нас чесались руки подержаться за рукоятки контроллеров портальных кранов и научиться управлять ими, погонять по территории погрузчики и все такое прочее. Все это, казалось бы, не такое уж и сложное и вполне возможное дело, оказалось для нас недоступным. Это была какая-то болезнь, боязнь доверить курсантам самостоятельно управлять техникой.

Вероятно, это было оправдано тем, что надо уметь управлять техникой. Так надо было научить! Дать инструкторов - специалистов, закрепить за определенными рабочими местами и, глядишь, за полтора-два месяца каждый из нас научился бы управлять каким- то механизмом, пусть не на высоком, но все-таки на вполне приемлемом профессиональном уровне. В чем-то в нашей программе подготовки специалистов - механизаторов была недоработка, причем существенная.

Конечно, время практики в порту не прошло впустую, но только в общем, познавательном плане, конкретно же мы ничему не научились и ничего не освоили.

В то же время, в учебно-производственных мастерских нас научили многому. Еще на первом курсе мы освоили жестяницкое дело. Во всяком случае, я мог самостоятельно изготовить конусное ведро, колено для трубы и другие изделия. В литейном цехе нас научили формовать по моделям несложные детали в опоки и заливать опоки расплавленным металлом, что было, кстати, делом далеко не легким. При этом мы формовали не какие-то учебные безделушки, а нужные изделия.

На втором курсе здесь нас серьезно и основательно учили слесарному делу, работать на сверлильном, фрезерном и токарном станках, пользоваться наждачным станком, затачивать инструмент, а также другим работам.

Но все это я уже освоил раньше на профессиональном уровне за два года учебы в ремесленном училище. Когда я показал начальнику практики аттестат об окончании РУ, он мне посоветовал пойти в пароходство и устроиться на работу.

- Там рабочих рук всегда не хватает, и курсантов речного училища они берут охотно на рейдовые буксиры и катера. Глядишь и денежек подзаработаешь.

Пошел на улицу Маяковского в отдел кадров пароходства. И, правда, мне сразу предложили пойти на рейдовый буксир «Везломка» кочегаром.

- Так я же не работал кочегаром!

- Не бойся, обучишься быстро. Пару вахт с кочегаром постоишь, а потом и самостоятельно дело пойдет.

Дали мне направление, пошел на буксир к старшему механику. Захожу на борт. Сидит на фонаре машинного отделения средних лет худощавый жилистый мужчина с продолговатым скуластым загорелым лицом, в фуражке и в кителе с погонами старшего лейтенанта речного флота.

Обратился к нему. Стармех (он же дед) обрадовался и тоже скептически отнесся к моему не умению:

- Научим, не боги горшки обжигают.

Спустились в котельное отделение. Сухой жар объял тело, стеснил дыханье. Занимая почти весь отсек, стоит по середине огромная бочка. Котел называется или по-другому - котельный агрегат. На фронтоне - дверцы двух топок, два манометра, водомерное стекло, вентили, краники, трубопроводы. Сухой пар в поддувалах шумит. У котла – кочегар, молодой парнишка, даже и помоложе меня, работает. Открыл дверцу одной из топок, дыхнуло жаром, резким серным запахом горящего каменного угля. Совковой лопатой начал ловко и быстро кидать уголь в топку. Механик учит:

- Смотри, как уголь кидать надо. Сначала в конец топки и постепенно к устью, равномерно разбрасывая его по колосникам. Дай ему лопату, пускай попробует.

Кочегар сунул мне в руки лопату. Попробовал. Получилось прямо скажем, не ахти как, плохо получилось. Кочегар отобрал лопату. Показал, как надо кидать уголь, как держать в руках лопату, как замахиваться, делать бросок и другие премудрости.

- Ну вот, почти получается. Невелика премудрость, освоишь.

Кочегар посмотрел на водомерное стекло. Уровень воды стоял чуть ниже указателя. Включил инжекторное устройство, подкачал воду.

- Покажи, как надо пользоваться инжектором.

Кочегар показал, объяснил. Какой вентиль надо открывать первым, какие потом, как регулировать поток рукояткой инжектора, определять на слух напор и правильность работы.

Попробовал. С объяснениями и подсказками неуверенно, но получилось

Механик отдраил люк в переборке между машинным и котельным отделениями, юркнул в проем, послышался звон машинного телеграфа, буксир отошел от причала.

Пришло время чистить топку, время самой горячей и тяжелой кочегарной работы. Все надо делать в темпе, чтобы не остудить топку, чтобы не сел пар, чтобы не дай бог, не остановилось судно посреди плеса и чтобы потом не смеялись механики по всему рейду над неумехами с «Везломки».

Кочегар, лязгнув ручкой защелки, привычно распахнул дверцу топки, схватил тяжелый скребок на длинной рукоятке. Сгреб жар от устья в заднюю часть топки, длинной стальной пикой подорвал с колосников раскаленный шлак, опять схватил скребок, энергично выгребая сизо-красные куски в поддон.

- Выбрасывай шлак за борт!

Я открыл крышку забортного устройств, через которое удаляют из котельной шлак, схватил совок и начал кидать шлак в широкое прямоугольное отверстие шлакоприемника. Раскаленные комья с вонючим шипеньем шлепались в воду и исчезали за бортом.

Кочегар между тем быстро сгреб жар к устью топки на очищенные колосники, подорвал шлак, быстро и осторожно по горящему пласту угля выгреб его в поддон, а я поодкидал в пасть шлакоприемника. Ушло на это всего несколько минут. Не смогу сейчас уже сказать сколько, но именно несколько, может быть десять, может быть, меньше. Однако, рубахи у нас были мокрые от пота, хоть выжми, с лиц стекали соленые капли, застилая глаза, дышалось тяжело и хрипло.

Накидали в топку ровный слой угля. Отрегулировали наддув, стащили мокрые рубахи, ополоснули в воде, повесили сушиться, перевели дух. Кочегар мне внушает:

- Главное в нашем деле: держать пар на марке и не упустить воду.

Держать пар на марке - это значит, чтобы стрелка манометра, показывающая давление в котле, всегда стояла у красной риски - марки, на циферблате и в то же время (упаси бог) не переходила за нее. В таком случае «подорвет» предохранительный клапан, начнется резкий и частый стук, тарахтение клапана о седло, горячий пар под высоким давлением с гулом и свистом, слышным на весь рейд, вырвется в атмосферу.

Позор для кочегара и всей машинной команды! Потом верхняя команда, включая и капитана, долго будет смаковать происшествие, смеяться и потешаться над чумазыми чурками из кочегарки.

Не упустить воду означало, чтобы уровень воды в водомерном стекле стоял около стрелки указателя, соответствовавшего среднему уровню воды в котле. На корпусе стекла были еще две риски-отметки: верхняя, чуть выше указателя и нижняя-ниже его. Уровень воды в котле никогда не должен выходить за пределы этих рисок, в противном случае возможны большие неприятности. Особенно опасно, если вода в котле опуститься ниже нижней отметки. В этом случае дымогарные трубы в котле оголятся, могут быстро прогореть, и котел надолго выйдет из строя.

Отстоял я несколько вахт с напарником, научился самостоятельно чистить топки, подкачивать воду, получил навыки поддерживать горение в топках так, чтобы пар всегда был на марке, независимо от расхода.

Пришло время кочегарить самостоятельно. Поскольку я был новичок, дед определил меня в свою вахту и люк между котельным и машинным отделениями держал открытым, время от времени заглядывая в кочегарку и проверяя мою работу. Дело пошло.

Однажды «Везломка» тащила вверх от Лыскова в Горький большой воз. Уголь был мелкий, неважнецкий. Расход пара большой и как я не суетился возле топок, пар садился все ниже. Надо было чистить топки, а я боялся, что при этом давление пара упадет на столько, что воз невозможно будет удержать, и нас потащит по течению.

Заскакивает в котельную дед, хватает скребок, «дверь топки привычным толчком отворил и пламя его…» как раз не озарило. Энергично, быстро, молча шурует и чистит топку. Сил и сноровки у него, конечно, побольше, чем у меня, хоть и вспотел изрядно, но вычистил быстро. Сноровисто забросал уголь, развел пламя и когда уголь хорошо разгорелся и стрелка манометра чуть-чуть сдвинулась вверх, скомандовал:

- Быстро чисти вторую топку!

Давай я стараться, сколько было сил, а дед за вычищенной топкой наблюдает, чтобы выдавала пар за обе. Справился и я. Удержали воз, не утащило нас к Лыскову.

Не стал меня ругать стармех, постоял, пофыркал, сказал:

- А ты как думал? Здесь не зевай, крутись да пошевеливайся, чуть растеряешься – шабаш! Ну да ничего, не дрейфь! Все - таки справились.

Два с половиной месяца кочегарил я на «Везломке», освоил кочегарное дело на профессиональном уровне, стоял вахты, и легкие и самые трудные. И всегда пар держал на марке. Дед только руки потирал от удовольствия да пальцами прищелкивал, показывая, что все на вахте любо-дорого.

Пришло время уходить с буксира. Распрощался я с напарником, с масленщиком, пожал мне руку стармех:

-Знал я, что в сентябре так и так тебе уходить, а все равно жалко, заправский кочегар из тебя вышел.

Получил я расчет. Оказалась у меня на руках приличная по тем временам сумма денег, более шестисот рублей. Как потратить? Пошел с друзьями, Колей Михеенковым да Жорой Дидюком в магазин культтоваров и купил себе гармошку, о которой давно мечтал. Потом зашли в комиссионный. Лежат на витрине карманные чалы «МОЛНИЯ», переделанные в наручные, купил и их. Прибарахлился. Еще и остались кое-какие деньжонки обмыть покупки.

VII. Старшекурсники

Прошло два года… Сколько же километров за это время пришлось нам пройти в строю от интерната до училища и обратно! Не сосчитать! Зато и строевая выучка и выправка были отменные.

И вот, осенью 1951 года нас переселили из Канавина в только что построенный неподалеку от училища жилой корпус «Дома курсанта» у Сенной площади. Пешком идти и пятнадцати минут ходу не наберется. К тому же и условия проживания не сравнить с канавинскими.

Механизаторское отделение поселили на верхнем этаже. Наш курс разместился в трех кубриках. Для командира роты - отдельная комната с обстановкой: стол письменный, стулья, книжный шкаф, койка, тумбочка… Все условия для работы воспитателя-наставника.

Осмотрел Александр Федорович помещение, похмыкал то ли с иронией, то ли с одобрением:

- Занимай, старшина, каюту! Обживай и обитай. Мне она почти без надобности, разве что только во время дежурства. А тебе в самый раз, грех пустовать такой комнате.

Так я стал «обитать» в отдельной «каюте», а в кубрике, на своей койке, спал, когда лейтенант дежурил, что случалось нечасто, пару раз в месяц, а то и меньше.

Вскоре после вселения прохожу по коридору в училище мимо ремонтно-строительного отдела, навстречу идет заместитель начальника отдела старший инженер-лейтенант Мария Александровна Викулова, стройная, красивая, молодая черноглазая женщина с блестящими черными аккуратно уложенными волосами. Платье форменное как влитое. Погоны, пуговицы сияют. Загляденье! Увидела, засмеялась:

- Какие сны снятся на новом месте, Городничев?

- Да всякие, товарищ старший лейтенант, разве все расскажешь. \

С Марией Александровной я познакомился на строительстве Дома курсанта, где бывал с курсантами на воскресниках. От нее мы получали задания по оказанию помощи строителям. Задания известно какие: «круглое катай, плоское таскай, лопатой греби, веником мети». Вот мы и катали, таскали, гребли, мели… Потом я ей докладывал о выполнении задания. Вот так и общались.

Как-то зимой я простудился, подхватил ангину, и меня упекли в «изолятор». Это была небольшая комната с прихожей на втором этаже учебного корпуса. Лежу на койке. Тишина… В ушах звенит, то ли от ангины, то ли от скуки. Вдруг открывается запасная дверь, в изолятор входит Мария Александровна:

- А где тут больной? Ну, здравствуй, Городничев!

Хриплю в ответ:

- Здравия желаю, товарищ старший лейтенант!

- Да брось ты это: «Здравия желаю… старший лейтенант…». Я - Мария, Мария Александровна, если тебе так удобнее. Я только сегодня от Тамары Гороховой узнала, что ты заболел и лежишь, бедняжечка, здесь один-одинешенек. Вот и решила заглянуть.

Оказывается, двери ее маленькой квартирки находились на одной площадке с запасной дверью изолятора, даже ключи подходили. Друзей-курсантов к изолятору и близко не подпускали. Как же! Вдруг инфекция да мало ли еще чего… С утра врач зайдет, постучит пальчиком в грудь, трубку приставит, послушает: «дышите, не дышите, откройте ротик. Горлышко покажите…». Медсестра заглянет с лекарствами, еду принесут. Вот и все общение. А тут такое дело! Мне как-то даже и неловко стало.

- Да ты не переживай. Врач разрешила мне тебя навестить. И вообще, если что-то тебе будет надо, постучи в стенку, и я приду. Не стесняйся.

Посидела Мария Александровна, поговорили приятно, вроде бы и горло болеть перестало, и жить веселей. Душевная женщина! Стали мы друзьями.

Много позднее, уже после сдачи госэкзаменов, стою во дворе училища, Мария Александровна мимо пробегает:

- Послушай, Георгий! Ты гитару умеешь настраивать?

- Умею.

- Зашел бы ко мне, настроил, а то дребезжит, как чугунок надтреснутый.

Зашли. Небольшая квартирка-комнатка, две кровати, стол, шкаф…. Все чисто, аккуратно. Гитара на кровати лежит. Взял, струны потрогал…. Не такой уж я был лопух, чтобы не понять, что ее расстроили специально.

- Ты тут посиди, а я сбегаю по делам ненадолго.

Настроил я гитару. Прибежала Мария Александровна.

- Ты никуда не торопишься?

- А куда торопиться. Экзамены сданы. Могу отдыхать спокойно, сколько хочу. Впереди отпуск, стажировка…

- Тогда будем ужинать.

Накрыла стол, выпили по чарке водочки. Пошла беседа, разговоры.

- Вот так я здесь и живу. Мужа на фронте убили, сын в Москве, у родителей, в школе учится. Иногда такая тоска найдет, ничто не мило, хоть выть в пору. Ты извини, я вовсе не жалуюсь. У меня все есть. Вот и квартиру обещают в новом доме выделить. А я молодая женщина, не уродина, мне хочется тепла и внимания, хочется просто для себя пожить…

Да-а! Сколько их, вот таких молодых и красивых, мужья которых легли в землю на фронтах отгремевшей войны, с двадцати годочков остались вдовами… Кто их считал, кто измерил всю глубину их страданий и одиночества!

С переходом на третий курс мы как бы переходили в новое качество. Пройдена половина учебной дистанции, распрощались с общеобразовательными предметами. Приступили к изучению предметов по специальности. Естественно повзрослели. Теперь уж мы стали старшекурсниками и почувствовали себя по отношению к курсантам младших курсов как бы опекунами, защитниками. Не дать в обиду первокурсника, помочь ему освоиться с порядками, установленными в училище, избавиться от комплекса салаженства, почувствовать себя равным среди равных примерно такими были взаимоотношения старшекурсников с курсантами младших курсов. Думаю, что так это и было.

Помню, что к нам, когда мы только что пришли в училище и надели форму, курсанты третьего и четвертого курсов, эти, в нашем представлении настоящие, мужественные, солидные парни, среди которых были и фронтовики, относились уважительно, не позволяли себе пошлых и оскорбительных выходок по поводу нашей неумелости и салаженства.

Лично я совершенно свободно заходил к ним в кубрики, на равных общался с ними, учавствовал в их разговорах и дурачествах и был уверен в том, что меня здесь не оскорбят, не обидят, что наоборот, готовы поддержать и защитить. Так с самого начала первокурсники попадали в атмосферу доброжелательности и равенства, и я всегда с благодарностью вспоминаю эти первые уроки курсантского братства

Возможно, это может показаться сейчас приукрашиванием, идеализацией наших отношений, нашего курсантского общежития, что не может быть так, что все хорошо и бесконфликтно. Вероятно, это так. Не могло не быть и конфликтов и острых трений, каких-то обстоятельств, но общая атмосфера, общие взаимоотношения в массе курсантов были такими, а, значит, и взаимоотношения между личностями в подавляющем большинстве не могли быть иными.

В моем альбоме сохранилась фотография гололобых первокурсников. Это – вторая группа (12-М) первого курса механизаторского отделения на комсомольском собрании. В отличие от первой, где были мальчишки пятнадцати - шестнадцатилетнего возраста, поступившие в училище сразу после окончания семилетки. Вот Захаров, щупленький, низенького расточка, большеголовый, рядом Корсаков, Сычев, ручки сложили, как на школьном уроке, смотрят на комсорга Леню Дария, такого же, как и они, замухрышку, со всем вниманием.

И как же все изменилось через два – три года! Тот же Захаров к четвертому курсу стал перворазрядником по тяжелой атлетике, парнем, с железными мускулами, Женя Бичеров – мастером спорта, чемпионом Всесоюзного спортивного общества «Водник» по плаванию, Саша Родин – перворазрядником по гимнастике, Гриша Сапрыкин, участником спортивного перехода Москва – Астрахань на шестивесельных шлюпках, разрядником-тяжелоатлетом… Многие мои товарищи к этому времени имели разряды по конькобежному спорту, легкой атлетике, боксу.

Однажды появляются в аудитории трое курсантов, кажется, Горожанов, Голованов и Саша Лялькин со значками спортсменов- парашютистов на суконках. Экзотика! Речники – моряки – летчики - парашютисты! Мы их обступили, с чего бы это они значки парашютистов нацепили? Оказалось все законно! Они давно, не афишируя, ходили на занятия в аэроклуб, захотелось нас удивить, себя испытать, совершить прыжок с парашютом. И прыгнули, нам на зависть. Потом нашлись и другие охотники и до парашютного спорта. Мои успехи в спорте были вполне заурядными, на уровне комплекса «Готов к труду и обороне». Однако, значок ГТО я носил с удовольствием и не без тщеславия.

Наряду с тем, что в училище, надо отдать должное, прививался культ спорта и физкультуры, такому увлечению спортом способствовало и то, что под боком у училища находился стадион «Водник», где курсанты всегда были желанными гостями, вернее даже не гостями, а хозяевами и участниками спортивного процесса. Курсанта-речника можно было встретить в любой спортивной секции.

Кстати, мы наращивали не только мускулы, но и свой интеллектуальный потенциал. Ходили в театры, музеи. В училище была отличная обширная библиотека, и курсанты охотно ею пользовались. Мы сами организовывали и проводили различные культурно-массовые мероприятия, самодеятельные концерты и развлекательные вечера с танцами, общались со студентами вузов и техникумов, устраивали лыжные агитпоходы по селам области. Для курсантов нередко организовывались коллективные выходы в театр оперы и балета, в драматический театр. Мне нравился оперный театр, и за время учебы я увидел и послушал оперы «Русалка», «Чио Чио-сан», « Евгений Онегин», «Гугеноты», оперетты «Табачный капитан», «Летучая мышь», «Вольный ветер». С удовольствием посмотрел балеты « Лебединое озеро», «Красный мак» и т.д.

Администраторы из оперного и драматического театра хорошо знали меня и моих товарищей, и мы могли беспрепятственно ходить на любые спектакли, чем, естественно, и пользовались.

VIII. Балтика. Первая стажировка

Второй семестр на третьем курсе был коротким. Занятия закончились около 20 марта, потом экзамены и где-то в начале апреля мы оказались на трехмесячной стажировке на кораблях Балтийского флота, кто в Кронштадте, кто в Риге, Либаве или Балтийске, кому как выпало.

Мне с группой около двадцати человек, выпала Либава. На вокзале встретил нас офицер и старшина сверхсрочник. Сели в грузовик, приехали к самому синему морю, выгрузились у какого-то большого сарая. Офицер на грузовике тут же уехал, нам приказал ждать.

Подошли к морю. Высокий берег круто обрывается вниз, нависая над узкой песчаной прибрежной полоской, на которую набегали невысокие волны. Перед нами простиралась вширь и вдаль до самого горизонта, не такого уж и далекого, синяя играющая солнечными зайчиками, соленая вода Балтики.

Показалась она мне тогда какой-то спокойной, ласковой, домашней, не вызывающей ощущения огромности и бесконечности. Подумал с некоторым разочарованием, а где же

О скалы грозные, дробясь,

грохочут волны

И с пеной белою, крутясь, бегут назад…

Вернулась машина, привезла нас на набережную неширокого канала, у стенки которой были ошвартованы четыре или пять больших охотников, а чуть подальше такое же количество малых. Большие охотники за подводными лодками, хотя и назывались «большими», на самом деле были вполне скромными суденышками водоизмещением около трехсот тонн, а малые - и вовсе крохотными, потому и величались «мошками». Здесь в городском канале, впадающем в Либавскую гавань, неподалеку от стоянки кораблей базировались штаб и два дивизиона охотников за подводными лодками, больших и малых, бригады охраны водного района Либавской военно-морской базы. Был еще третий дивизион - тральщиков, который базировался в другом месте канала, ближе к городу.

Именно в дивизионе тральщиков мне и предстояло проходить стажировку, при чем определили меня туда одного, а остальных курсантов расписали по большим и малым охотникам.

Объяснили мне дорогу к дивизиону. Взял я свою гармошку, сумку и отправился к месту стажировки. Подхожу к мосту через какую-то небольшую речушку, а может, через большую канаву; идет навстречу офицер-моряк высокого роста, с круглым розовым, несколько рыхловатым лицом с Золотой звездой Героя Советского Союза на кителе. Остановил меня, осмотрел с усмешечкой:

- Ну, раз с гармошкой, значит ко мне. Кто такой?

Я отрекомендовался, как положено. Он опять усмехнулся:

- У меня в команде уже есть баянист да на гитаре тренькают. Теперь еще гармошка. Филармония, а не корабль. Давай двигай, тут недалеко. Вон кладбище городское, возле него канал, там стоят тральщики. Твой - бортовой «45». Представишься моему помощнику, младшему лейтенанту Шамшиеву.

Оказалось, попал я с ходу на своего командира, старшего лейтенанта Швачко, Героя Советского Союза. Потом я узнал, что он воевал на Черноморском флоте, был старшиной мотобота, участвовал в Керченской операции 1943 года, проявил при этом мужество и героизм. Несколько лет спустя, в музее Черноморского флота в Севастополе я увидел небольшую листовку того времени, кратко и емко сообщающую о подвиге старшины второй статьи Швачко.

Не скрою, что мне было лестно проходить стажировку на корабле, которым командовал Герой Советского Союза.

1 Мая 1952 года здесь я принял военную присягу. На юте тральщика выстроилась команда в выходной форме. У кормового флага столик, на нем - папка с текстом присяги. Командир в парадной форме при кортике вызвал меня из строя. Я подошел, прочитал присягу. Командир поздравил:

- Служи, моряк, честно и верно. Присяга на всю жизнь одна!

Примерно так было сказано.

Через несколько дней дивизион, четыре тральщика-стотонника и флагман пятисоттонник под брейд-вымпелом комбрига ушел в море на боевое траление. После окончания войны прошло всего семь лет, и освободить балтийские воды от своих и от немецких мин полностью еще не успели.

Стотонник, пятисоттонник… Что это за корабли? В данном случае стотонники - небольшие тральщики водоизмещением сто тонн, полученные по ленд-лизу от Соединенных Штатов Америки во время войны. Хоть и были они небольшими но вооружение имели солидное: 45-миллиметровое универсальное орудие на носу корабля, две 37-миллиметровые полуавтоматические зенитные пушки, два крупнокалиберных пулемета системы «Кольт-Браунинг». Разумеется, траловое вооружение и оборудование, устройство для сбрасывания мин заграждения. Тральщики имели хорошую силовую дизельную установку, обеспечивающую приличный ход около двадцати узлов. Пятисоттонник - трофейный германский тральщик водоизмещением пятьсот тонн, довольно старый, с паровой поршневой машиной и огнетрубным котлом, отапливаемым каменным углем. Вся ценность этого тральщика заключалась в том, что он имел радарную установку, которой на стотонниках не было, поэтому на тралении стотонники ходили за флагманом строем пеленга, как утята за утицей.

Около недели мы пахали балтийские воды. Мин в тралы, слава Богу, не попалось. В один из дней в районе траления обнаружились две шведские рыболовные шхуны. Дали сигнал:

- Застопорить машины!

Послали шлюпку с флагмана предупредить, что район опасен для рыболовства, и вместо трески можно и мину поднять. Убрались шведы восвояси быстренько.

По боевому расписанию меня определили к 45-миллиметровой пушке подносчиком снарядов, где комендором был боцман тральщика. Я не возражал, хотя надо бы меня расписать к мотористам в машинное отделение. Это было ближе к моей специальности. Фактически же я больше времени проводил в ходовой рубке с рулевым, старшиной первой статьи Толей Куксовым, который служил уже по пятому году, имел баян и учился на нем играть. Я же осваивал гармошку, и на этой музыкальной почве у нас завязались дружеские отношения, да и жили мы с ним в одном кубрике. Есть в моем альбоме его фотография, на которой собственноручная его надпись: «В дни траления Балтики, Георгию от Анатолия Куксова». Потом мы с ним переписывались, пока он не демобилизовался.

Вернулись мы в училище в июне и снова разъехались на производственную практику, теперь уже по всей Волге. С группой около пятнадцати человек приехал я в Саратовский речной порт. Горьковскому он и в подметки не годился. Оснащен, в основном, устаревшими грузоподъемными машинами и оборудованием, причальные линии обустроены примитивно, территория не благоустроена.

Закрепили меня за участком по переработке угля. На погрузке-выгрузке стояли два старых железнодорожных паровых грейферных крана. Ходить далеко, а придешь - крановщик за рычагами план делает, зарплату зарабатывает, доверить рычаги не может, этому долго учиться надо. В общем, практика вприглядку. А ведь мы там три месяца находились, и при хорошей организации да личной инициативе и настойчивости можно было многому научиться.

Руководителем практики был главный инженер порта. Обращались мы к нему по вопросу более эффективного прохождения практики, в том числе и зачисление нас на свободные штатные должности, о закреплении за нами инструкторов индивидуального обучения. Но хотя польза такой практики была очевидна, ее осуществление было невозможно по банальной причине: инструктору за обучение ученика-курсанта надо платить, ведь он будет затрачивать на обучение немалое рабочее время. Такие средства не предусматривались. Зачислить на штат – та же самая проблема, плюс к тому еще ответственность за технику безопасности, возможные травмы и несчастные случаи.

Разумеется, время практики прошло не бесплодно, что-то мы узнали, усвоили, чему-то научились.

IX. Выпускники

Пришло время, мы стали курсантами четвертого курса, выпускниками. Три года назад мы с восхищением таращили глаза на ребят старших курсов, их спокойное солидное поведение, неторопливые разговоры и мечтали о том, что вот бы и нам поскорее стать такими же.

И вот это время пришло. Да, за три года мы сильно изменились, повзрослели. Ребячество, которого немало было в начале учебы, отошло назад. Заметно было, как изменилось отношение к нам преподавателей и воспитателей, мы как бы стали на одну ступень с ними и могли разговаривать почти на равных. Заметно было и особое отношение к выпускникам курсантов младших курсов, особенно первокурсников. Помню, как эти мальчишки при встрече останавливались и провожали нас восторженными взглядами, когда мы проходили в ладно сидящей, обношенной по фигуре форме с шевронной курсовкой четвертого курса на рукаве, а когда мы шли в строю да еще с песней, то останавливались и девушки, и прохожие.

И ничего я не приукрашиваю, просто фиксирую то, что было. Или вот такая деталь. Приходят в училище закройщики, начинают своими клеенчатыми метрами обмерять наши фигуры, оказывается, выпускникам новые шинели и кителя пошьют индивидуально. Как тут добром не помянуть Личикова, заместителя начальника училища по хозяйственной части. И всю его службу. И как же не сказать и о том, как я узнал: сейчас курсантам форму не выдают, нет средств на ее приобретение.

Пошили нам новые двубортные шинели и кителя из отличного сукна, выдали новые шапки, хромовые ботинки и все остальное. Все по росту. Все с иголочки, ничего подгонять не надо.

И тут мы сами увидели, что перешли в другое качество, стали мужественнее, увереннее, красивее и интеллигентнее. Конечно, это – внешность, наружность, но не надо лукавить, что это не столь важно. Известно, что внешний вид - визитная карточка человека. Не зря говорят: встречают по одежке. Но нам не давали забыть и вторую часть пословицы:… а провожают по уму. Напряженность в учебе возросла, начались курсовые и контрольные работы по специальным дисциплинам, увеличивался объем специальной технической литературы, необходимой для прочтения и изучения, усложнялся курс военно-морской подготовки по специальности. Расслабляться нам не давали, да мы и сами понимали, что любой срыв может дорого стоить.

В конце декабря 1952 года пришла мне телеграмма от старшей сестры Зины из города Ливны. У нее жил мой младший брат Николай. Было ему в то время девятнадцать лет, и весной он должен был пойти служить в армию.

И вот он скоропостижно умер от какой-то царапины и последовавшего за ней общего заражения крови. Буквально за три дня скосила его смерть, не успели даже понять, что такое и как с ним произошло. Это был для нашей семьи сильнейший удар. Николай был любимцем, и не только в семье, но и среди своих товарищей за ум, добрый и веселый нрав, незлобивость, общительность и трудолюбие. И вот такая неожиданная катастрофа!

Зина была в панике, страшно переживала и винила себя в этом несчастье, боялась сообщить родителям об этом и просила, чтобы я непременно приехал на похороны.

Семестр уже заканчивался. С пятого января начинались экзамены и до них мне разрешили выехать к сестре. Приехал в Ливны 31 января около трех часов дня. Гроб уж стоял на улице возле дома. Ждали только меня. Встал вместе со всеми. Молча постояли, попрощались с усопшим и поехали на кладбище. На самой последней странице альбома того времени хранится фотография этого скорбного прощания и редко-редко, когда я решаюсь открывать эту страницу, слишком грустные и тяжкие воспоминания она воскрешает. Вот такой оказалась для меня и моих сестер, Зины и Ольги, встреча Нового 1953 года.

Пару дней я побыл у сестры и вернулся в училище к самым экзаменам. Сдал их успешно. Встал вопрос: куда ехать в отпуск, что делать? Выручил меня друг Коля Михеенков. Профком училища на время отпусков всегда имел для курсантов путевки в дома отдыха, а Николай там заседал и был одним из заместителей председателя. Озаботился обо мне. Спасибо!

Набралось нас таких, которым не было возможности поехать в отпуск к родителям или просто было некуда, человек пятнадцать. Поехали в дом отдыха «Зеленый город» в живописную местность неподалеку от города. Народу там было густо, в том числе и студентов разных ВУЗов. Было и весело и интересно. Не хватало только одного: хоть чуть-чуть денежек бы побольше было, чем курсантская стипендия. Однако, мы по этому поводу не сокрушались и время провели прекрасно и отдохнули. Вернулись в училище, а там давай, курсант, грызи гранит науки.

Пятого марта, рано утром, еще до подъема, стучится в дверь каюты посыльный. Открываю.

- Товарищ старшина, только что получено сообщение - умер товарищ Сталин. Дежурный офицер приказал немедленно сообщить об этом старшинам рот.

- Указания были?

- Нет.

О первых днях после смерти Сталина много чего понаписано. Чаще всего это измышления и досужие фантазии. Нет нужды распространяться по этому поводу. И все же, для меня - современника тех событий, негоже не упомянуть о тех нелегких и тревожных днях.

Дело прошлое и давнее, но те траурные дни я помню отчетливо. Ни чувства горечи, ни тем более отчаяния, я при этом известии не испытал. Спокойно принял, потому что до этого в течение нескольких дней в газетах и по радио были сообщения о тяжелой болезни Сталина, печатались бюллетени о его состоянии.

Поскольку особых указаний от дежурного офицера не было получено, я решил, что и мне не надо напрягаться. Неспеша приступил к утренним процедурам. Вышел в коридор, дневальный встал, смотрит вопросительно…

- Действовать по распорядку, как обычно.

Вскоре прогремели звонки, сыграли подъем. Захожу в кубрики… в первый, второй… Курсанты без суеты, быстро застилают койки, идут в туалет, в умывальник. Вроде бы все как обычно, однако, шуток-прибауток, смеха, громких разговоров не слыхать. Чувствуется некая напряженность, сдержанность, тревога: как теперь дальше без Сталина будет жить страна, что нас, курсантов, ожидает в ближайшем будущем?

Построились на площадке у выхода из здания. Пришли в училище.

Первая пара – военно - морская подготовка по специальности «судоподъёмные и спасательные работы на море». Бодро входит в аудиторию капитан третьего ранга Вышкинд. Лицо суровое, неулыбчивое.

- Товарищи курсанты! Страну, советский народ, нас с вами постигло величайшее несчастье: не стало Великого Сталина, Отца народов, Вождя мирового пролетариата…

Вышкинд, бывший политработник, мог говорить долго и витиевато о чем угодно, но главным в любом его выступлении всегда были партия и Сталин. Сталин и партия, на все лады многократно повторяемые и разбавленные обильно марксистско - ленинской риторикой и штампами. Найти в таких речах конкретный хотя бы малюсенький практический смысл или услышать дельное предложение - невозможно. Однако, сейчас он довольно быстро выбрался из словесного винегрета, который сам же и сотворил. Окончание его выступления было посвящено политической оценке проблем, возникающих в связи с кончиной Сталина и было на удивление коротким. Сводилось оно к одному: Сталин умер, но дело его живет! С чем мы, разумеется, были полностью согласны. Но один момент в его речи мне таки запомнился на всю жизнь. Перечисляя соратников Сталина, членов Президиума ЦК КПСС (так стало называться Политбюро ЦК ВКП(б) с XIX съезда ВКП(б)), Вышкинд первым назвал Лаврентия Павловичя Берию (именно так и назвал) и при этом пафосно характеризовал его, как Светоча Партии (именно с большой буквы), а потом, уж за ним, Молотова, Кагановича, Ворошилова и т.д.. Это, как никак, было необычным. Потому и запомнилось. Через пол года этого светоча партии, как известно, расстреляли. И это тоже запомнилось.

Что ни говорите, но жизнь учила нас уму - разуму на фактах не всегда вписывавшихся в официальные догмы и не всегда поддававшиеся однозначному пониманию, а обращаться за разъяснениями по таким вопросам было не принято, да и опасно.

Вторая пара - английский язык. Осторожно и тихо открыла дверь и вошла в класс наша любимая англичанка. Лицо зареванное, глаза в слезах… И видно, что это не на публику, что это искреннее её переживание, что это и личное ее тяжелое горе и несчастье. Мы сидели на уроке у нее как мышки, боясь чем-либо огорчить и вызвать ее неодобрение.

А в целом, для нас - курсантов выпускного курса, кончина Сталина, траур, торжественные пышные похороны, не были глубоко впечатлительными, и всем этим траурным мероприятиям мы отдавали не больше времени и эмоций, чем требовал официоз.

Как-то вызывает меня Николай Николаевич Осипов:

- Посмотрел я твою учебную карточку. Получается, что ты можешь получить диплом с отличием, если госэкзамены сдашь на пятерки.

Для меня это было несколько неожиданно: хоть я учился хорошо, и троек у меня не было, но цели получить диплом с отличием я перед собой не ставил. Выходило теперь, что надо поднатужиться.

- Так как, Городничев, сможешь?

- Смогу.

- Я тоже думаю, что тебе это по силам. Старайся. Если помощь какая-либо нужна или потребуется, обращайся ко мне без стеснения.

А какая тут помощь?! Все равно все надо делать самому и делать хорошо: и курсовые работы, и контрольные, и другие задания.

И начал я стараться не на шутку. Такой шанс упускать было грешно.

На четвертом курсе последний семестр был длинным, тянулся целых полгода, с экзаменами-то до самого августа. Итогом четырехлетней учебы были государственные экзамены по пяти специальным профильным предметам: машинам непрерывного действия, грузоподъемным машинам, организации и механизации перегрузочных работ, организации ремонта перегрузочных машин, английскому языку и плюс к этому государственный экзамен по военно-морской подготовке.

В силу каких-то непонятных секретных установок в наших дипломах нет никакого упоминания об этой подготовке, а ведь мы сдавали по военно-морскому делу различные, отнюдь не простые зачеты и экзамены: по общевойсковой подготовке, стрелковому делу, организации корабельной службы и корабельному уставу, судоподъемным и спасательным работам на море и многим другим. И по всем этим предметам в экзаменационном билете по ВМП были соответствующие вопросы, к тому же оценки за ответ выставлялись с учетом всех оценок, полученных на экзаменах по ВМП за первый, второй и третий курсы. Кроме того, мы знали, что курсанты, сдавшие экзамен по ВМП не на пятерку, не могли рассчитывать на получение диплома с отличием, хотя бы по всем остальным предметам у них были отличные оценки.

Неудивительно, что мы этот экзамен считали самым трудным и боялись его больше любого другого.

Конечно, нас волновал вопрос, почему такой сложный и важный курс, на который потрачено столько времени и труда, в том числе девять месяцев стажировки на кораблях и в воинских частях Военно-морского флота, не отмечается в дипломе? Нам объяснили, что все это найдет отражение в личном деле офицера запаса ВМФ. Кстати, это дело я видел лишь один раз в жизни, да и то мельком, случайно в Нахимовском райвоенкомате города Севастополя, где-то около восьмидесятых годов, когда меня поздравляли с присвоением очередного и последнего воинского звания – капитана третьего ранга.

Последний экзамен состоялся 27 июля. Как и было задумано, все предметы я сдал на пятерки, и диплом с отличием мне был гарантирован. Таких было немного, кажется, всего трое из восьмидесяти семи курсантов, в том числе Леня Дарий, имевший более 90% отличных оценок, я – более 75% и еще кто-то, кого я сейчас не могу вспомнить.

Но на этом учеба еще не заканчивалась. Надо было пройти шестимесячную стажировку на Балтийском флоте для завершения курса военно-морской подготовки.

X. Балтийск. Вторая стажировка

Перед стажировкой полагался месячный отпуск. И был этот отпуск самым желанным и самым безмятежным. Годы напряженной учебы закончились, впереди рисовалась интересная работа и счастливая жизнь. Ну, а стажировка? Так это увлекательное, интересное приключение, не вызывавшее ни беспокойства, ни неудобства.

Отпуск этот очень хорошо запомнился потому, что я впервые был в отпуске летом, да еще в августе, так как 7 августа традиционно и широко в Осиновке отмечался ежегодный, как говорили у нас, престольный праздник, «Макарьев день» у наших близких родственников по матери, Потемкиных, потому что в Николо –Макарове 14 августа, так же широко и традиционно, отмечался моими родителями и другими сельчанами «Спасов день», к тому же совпадающий с моим днем рождения, и, наконец, потому, что в это время там находилась моя старшая любимая сестричка Ольга и двоюродный брат и друг Саша Королев.

Есть у меня фотография того времени. Снимок делал Толя Мальцев из Новоселок, студент Горьковского индустриального института. Был он тогда влюблен в Ольгу без памяти и когда узнал, что она в отпуске, прикатил в Николо-Макарово на мотоцикле. Мне очень нравится этот снимок. На нем мы такие счастливые, красивые и веселые… Вот так оно и видно, что все у нас в жизни хорошо и просто и лучше не бывает! Да, в тот момент так оно и было.

Памятен тот отпуск и тем, что в «Макарьев день» я чуть было не получил хорошую взбучку от местных парней с Первомайки. После обильного застолья у Потемкиных, я зашел в Козлово к Нине Голубевой, нашей дальней родственнице. Сидят у нее за столом братья Куликовы с поселка Первомайка, да еще какие-то ребята оттуда же, брагу пьют и все уже под хорошей балдой. Усадили и меня.

Вдруг вбегает парень, лицо в крови, глаза соловые:

- Наших бьют трещаткинские! С ножами!

Вскочили из-за стола, выбежали на улицу, побегали по деревне туда-сюда, по задворкам помотались. И близко нет никого!

Набросились на парня:

- Ты чего шухер поднял? Где, какие парни с ножами?

- Что я сам себе харю - то раскровянил что ли ?

Были эти парни «с ножами» или не были даже и сказать нельзя. Шуму на улице не слыхать, беспокойства не видать. Может, ткнулся где-нибудь в тын, лицо-то раскровянил, да с пьяну-то и показалось не весть что.

На другой день я пошел в Козлово. Где-то свою фуражку оставил, так и думал ее найти, а мне ребята говорят:

- Не ходи, первомайские драку затевают. Кого-то бить собираются.

Я себе думаю: «Я же вчера с ними за одним столом сидел. Не должны они меня тронуть». Да и зазорным показалось, чтобы назад повернуть.

Подошел к Голубевым. У дома четверо стоят, в том числе и братья Куликовы. Сразу ко мне:

- А кто вчера нас бить собирался? Не ты ли? Мы не посмотрим, что ты мичман, погоны-то пообрываем.

- Я же с вами за одним столом вчера брагу пил да бегал по деревне обидчиков искал. Разве не так?

Смотрю, им хоть бы что. И слушать не хотят. Один за китель ухватил, другой сзади заходит.

«Ну, - думаю, - сейчас бить будут».

Лихорадочно пытаюсь найти выход: бежать и стыдно и поздно. Может, они только этого и ждут. Только рванись – собьют с ног, испинают и отволтузят за милую душу.

И тут сзади крики истошные женские:

- Да что это вы, ироды, делаете! На улицу уж и днем выйти нельзя. Чего вы тут рыскаете да ко всем вяжетесь?

Ну и дальше все в том же духе.

Это из соседнего дома бабы выбежали, впереди тетка Дуня, сестра материна младшая. Схватили меня, увели к себе. Не стали ввязываться первомайские в драку с бабами.

На этом дело не кончилось.

Через неделю, 14 августа, в нашем селе храмовый праздник - «Спасов день». Получаем эстафету, что на праздник готовятся прийти человек двенадцать, а то и побольше, парней с Первомайки, чинить расправу над макерешами. Передали в Первомайку:

- Приходите! Встретим и проводим до самой Унжи, а кто на своих не дойдет-дотащим.

Началась игра нервов, кто кого больше испугает. Бабы шушукаются:

- Устроит молодежь драку, беды бы не было!

А мужики посмеиваются. Но к драке готовились серьезно.

В «Спасов день», к вечеру, пацанов помоложе отправили в дозор, чтобы на подходе обнаружили первомайских, а кто постарше, начали собираться на окраине села, готовиться к встрече.

Но напрасно готовились. Проиграли холодную войну первомайские парни, и нервы у них оказались послабее.

Иду с околицы по селу, подходят ребята с Трещаткина. На одном моя фуражка.

- Как к тебе моя фуражка попала?

- Наши сказали, что ее в Козлове в тот вечер, на Макарьевках, нашли. Наказали, чтобы я тебе ее отнес.

Значит, все-таки в Козлове в тот вечер что-то было, кто-то воспользовался моей фуражкой, и не зря первомайские парни злились и кулаки чесали, да и меня едва не побили.

Отпуск пролетел быстро.

1 сентября 1953 года наша команда, девятнадцать курсантов-выпускников механизаторского отделения Горьковского речного училища, в том числе и я, прибыла в город Балтийск на судоремонтный завод №33 Военно-морского флота, где мы должны были проходить стажировку.

Встретил нас на вокзале главный механик завода майор Кузнецов. Пришли в заводоуправление, разместились в каком-то небольшом зале. Появился начальник завода полковник Лизунов. Его сопровождал еще один офицер, подполковник Антонов, командир судоремонтного батальона. Познакомились. Кузнецов, назначенный к нам начальником и руководителем практики, объявил программу и порядок прохождения стажировки, ее задачи и цели, объяснил правила поведения и общения на территории завода и в городе. В свою очередь Антонов объявил, что наша команда прикомандировывается и ставится на довольствие в его батальоне, будет размещена в отведенном помещении, питаться в матросской столовой, пользоваться наравне с личным составом библиотекой, кинозалом и культинвентарем.

«Отведенное помещение» оказалось большой комнатой в дощатом каркасном ветхом бараке, кое-как приспособленной под жилье. К тому же и неотапливаемой. Батальонный начхоз выдал нам полосатые тюфяки, указал, где их набить соломой. Извинился за «скромные условия» размещения, объявил время «приема пищи». Спасибо и на том, что не забыл извиниться да «пишу принять» пригласил.

Набили соломой потуже тюфяки, застелили койки, два комплекта белья привезли с собой. Настало время приема пищи. Построил я команду.

- Надо показать нашу выучку, чтобы видели, что мы курсанты, а не халам балам.

Осмотрелись в строю, чтобы все чин чином было. Все нормально. Серо-синие хлопчатобумажные кителя и брюки чистенькие, на пуговицах зайчики играют, ботинки начищены до блеска, чехлы на фуражках как снег, выправка, осанка – нет слов!

Идем в строю раскованно, свободно, заходим во двор батальона смело, стремительно, я на три шага впереди. Матросики рты пораскрывали: откуда вдруг у них объявились такие фраера?

- Смотри, погоны-то с зеленой окантовкой. Видать курсанты-пограничники! И здесь началось представление. И его стоит описать подробно.

Строевым шагом подходим к штабу.

- Команда, стой! Напра-во!

Выбегает дежурный офицер.

- Смирно! Товарищ капитан! Команда курсантов Горьковского речного училища в количестве девятнадцати человек после размещения в отведенном помещении прибыла для приема пищи! Больных и отставших нет! Старшина команды – главный старшина Городничев!

В некоторой растерянности капитан головой крутит то на меня, то на строй. Не поймет, то ли розыгрыш, то ли все взаправду. Наконец решил, что все на полном серьезе:

- Здравствуйте, товарищи курсанты!

- Здравия желаем, товарищ капитан!

Ответили с усердием, однако с чувством собственного достоинства, не орали, глотки понапрасну не напрягали.

- Вольно!

Уж толпа зрителей (офицеры, старшины, матросы) у штаба собралась. Смотрят, развлекаются. Капитан объясняет:

- Столовая - вот она, сзади. Столы накрыты. Можете идти.

- Есть!

И опять по порядку: равняйсь, смирно, налево, в столовую для приема пищи, правое плечо вперед марш… продолжаем демонстрацию выучки.

Подошли к столовой.

- Команда стой! Слева по одному для приема пищи марш!

Заходим в столовую. Ложки, миски, кружки, хлеб, на столе. Это значит, стол накрыт. Курсанты за столом стоят, команду ждут.

- Садись!

Сели. Принимаем пищу. Шума громких разговоров нет. Быстро управились.

- Встать! На выход марш!

Выхожу из столовой, курсанты опять в строю. Ждут.

- Все, братва! Представление окончено. С этой минуты я вам не старшина команды. А такой же мичман, как и вы. На завод, в столовую и вообще куда угодно ходит каждый сам по себе. И все решает сам. Разойдитесь!

Разошлись, хохочем, толпой двинулись со двора. Зрители тоже начали расходиться.

Началась стажировка.

Сменили мы курсантские погоны на мичманские, нацепили на фуражки военно-морскую офицерскую кокарду, краб называется, и по всей форме и по статусу стали мичманами сверхсрочной службы.

Расписали нас по цехам и отделам завода, закрепили инструкторов. Мне достался слесарно-монтажный цех, а шефство надо мной взял начальник цеха, старший лейтенант Буров Александр Васильевич. Кстати, спустя четыре года, когда я работал в городе Севастополе на судоремонтном заводе № 13 ВМФ инженером-технологом, к нам заместителем начальника плавмастерской пришел Саша Буров, уже в чине капитана, и я снова стал его подчиненным.

Потянулись длинные, тоскливые дни. Мы оказались в каком-то вакууме, никому ненужными. Вроде бы от нас и не отмахивались, вроде бы и не пренебрегали, но и дела никакого не поручали. Ходи, сиди, смотри, слушай. Определил меня Буров к производственному мастеру помощником. Куда бы лучше! Но ничего не получилось, мастеру было не до меня. Учить какому-то делу надо на деле, а он что мне мог поручить? Дал разобрать сваленные в кучу какие-то детали нестандартного оборудования, промаркировать в соответствии с чертежами и комплектной ведомостью, разложить по полкам. Промаркировал, разложил, выяснил. Чего не хватает, список составил, отдал мастеру. На этом все!

Много времени мастер тратит на всякую писанину, особенно на выписку сдельных листков рабочим. Хорошо бы хоть часть отдать мне. Но как доверить? От того, как написан сдельный листок, во многом зависит и расценка работ, надо знать и некие тайны, чтобы нормировщик при расценке применил выгодные нормы, чтобы взял коэффициент повыше на трудные и сложные условия работы. Этому надо серьезно учить, и это требует времени. А где его взять? Лучше, надежнее, быстрее сделать самому. Да и ради чего натаскивать какого-то мичмана-стажера, который через пару месяцев исчезнет, как туман.

Решил мастер поставить меня в бригаду. Чтобы я там был при деле, и ему глаза не морозил. Но и из этого ничего не вышло. Надо спецодежду и спецобувь. А где их взять, как быть с питанием? Кто возьмет ответственность за возможные травмы и, упаси Бог, несчастный случай? Все эти проблемы требовали решения на уровне руководителя практики и начальника завода, а у них своих забот полон рот.

Вернул меня Буров к себе и до середины декабря я пробыл у него в качестве то ли секретаря, то ли мичмана на побегушках, то ли помощника.

Примерно также обстояли дела и у моих товарищей. Лишь Вася Живихин благодаря начальнику транспортного цеха Лукину Константину Афанасьевичу был вполне доволен своей практикой. Константин Афанасьевич сумел его приспособить к делу так, что и Вася был доволен, и польза от него цеху и его начальнику была. В Балтийске я не был знаком с Лукиным, но спустя шесть лет, он, как и Буров, появился в Севастополе на плавмастерской в качестве контрольного мастера, а вскоре меня назначили старшим контрольным мастером. И попал Константин Афанасьевич под мое начало.

Вторую половину практики я провел в конструкторском бюро и заводской лаборатории. Начальник КБ Саша Константинов, назначенный ответственным за нашу практику, сразу все поставил на свои места и четно обозначил наши взаимоотношения.

- За кульман или стол я вас посадить не могу. Работа конструктора требует, сами понимаете, опыта, навыков и соответствующих знаний. Знания кое-какие у вас есть, а опыта и навыков нет, значит, вас надо натаскивать, учить и опекать. Если бы вы пришли в КБ работать, то можно бы на это тратить время, а так - игра не стоит свеч, за два месяца конструкторами и даже чертежниками не становятся.

- Договоримся так: приходите, присматривайтесь, спрашивайте, старайтесь конструкторам попусту не мешать. Здесь есть библиотека, читайте техническую литературу. Будете читать газеты, романы – на здоровье. За свои аттестации не беспокойтесь, будут представлены руководству завода в лучшем виде.

Так и пошло. Придешь в КБ, конструктора, инженеры каждый на своем месте, у каждого свое задание, которое нужно выполнить в срок. Покрутишься возле них, литературу полистаешь, что - то спросишь - тоска!

Зима в Балтийске мягкая, сырая, слякотная. В кубрике холодно, неуютно. Однажды заходит офицер. За столом сидят мичмана в шинелях, козла забивают, кто-то книжки читает, а кто-то на койке валяется. Никто и встать не потрудился. Разозлился офицер, давай права качать. Ребята тоже разозлились и понесли его по кочкам, вытурили из кубрика. Дошло до комбата, вызвали меня в штаб.

- Почему в команде мичманов бардак? Почему офицеров не чтят? Докладываю:

- Претензии не ко мне, товарищ подполковник. Меня старшиной команды не назначали. В период конфликта в кубрике меня не было. Я могу отвечать только за свои личные поступки. В этом вопросе ко мне претензий нет.

Тут до комбата дошло, что его штаб что-то не доработал. Потом я доложил. Что помещение, в котором мы живем, не отапливается. Полы прогнили, на весь кубрик одна лампочка, что в таких условиях жить нельзя.

Снова до комбата стало доходить, что далеко не все в порядке в его батальоне.

- Хорошо. Я разберусь и приму меры.

На следующий день пришли плотники, заделали полы, кое-где стены подколотили, провели еще одну лампочку и розетку, разрешили обогрев электроплитками. Появился приказ по в/ч 99337 (под этим номером значился судоремонтный батальон) о назначении лейтенанта Маишева ответственным за порядок в команде, а старшиной команды назначили меня, мичмана Городничева. Не открутился я от своих старшинских обязанностей.

Зимовать стало полегче, но всему приходит конец. Закончилась и наша стажировка. Аттестационная комиссия аттестовала нас без всяких проблем младшими техниками - лейтенантами Военно-морского флота, и мы покинули Балтийск.

XI. Молодые специалисты

В училище вернулись в начале марта. Началось распределение. Наша специальность оказалась очень нужной, и заявки на выпускников пришли с предприятий не только речного флота, но и ВМФ и других ведомств. Разброс был от Кронштадта и Таллина на западе до Благовещенска и Якутска на востоке, от Нарьян-Мара на севере до Севастополя и Кушки на юге.

Распределение прошло спокойно, споров не было. Как номер первый, я мог выбрать себе любую путевку, в Москву, в Киев, остаться в Горьком. Начальник училища Любимцев Иван Владимирович предложил мне даже остаться в училище. Но я отказался и выбрал себе судоремонтный завод в городе Таллине и, как оказалось, неудачно. В последний момент, когда распределение уже закончилось, из Таллина пришла телеграмма об аннулировании заявки.

В училище находился офицер-кадровик из главного Управления судоремонтных заводов ВМФ для отбора выпускников в свое ведомство. Уговорил он меня поехать на судоремонтный завод №13 ВМФ в городе Севастополе. Делать нечего, пришлось соглашаться. Нашелся и товарищ – Юра Рябиков.

Вскоре состоялся выпускной вечер. Собрались в актовом зале выпускники, гости, преподаватели и сотрудники училища. Зал и сцена нарядно, по-праздничному убраны. Духовой оркестр играет хорошую музыку. Лица в зале напряжены, во взглядах – ожидание. Вот из-за кулис выходит начальник училища Иван Владимирович Любимцев, за ним - его заместитель по военно-морской подготовке, контр-адмирал Васюнин, секретарь партбюро Грибин, представители городских властей. Начальники отделений… Раздается команда:

- Знамя училища и Военно-морской флаг внести!

Все встают. Знаменосцы с ассистентами вносят знамя и флаг на сцену и застывают позади президиума. Любимцев открывает торжественный вечер, посвященный очередному выпуску из училища специалистов-речников. Грянул гимн Советского Союза. Эмоциональный накал в зале на пределе, кое у кого из гостей и преподавателей на глазах слезки заблестели, выпускники держатся, хотя лица порозовели, и на скулах желваки подрагивают.

Зачитывают приказ министра морского и речного флота о присвоении персональных званий – младший техник- лейтенант речного флота. Выпускникам, закончившим училище с отличием, в том числе и мне, присваивается звание техник-лейтенант. Вручаются дипломы, произносятся напутственные речи и пожелания. Наконец, торжественная официальная часть заканчивается. Преподаватели, находившиеся в зале, девушки и гости поздравляют персонально своих питомцев, любимых, знакомых. Объятия, поцелуи, счастливые слезы. Начинается прощальный бал.

Не расходились долго, в последний раз впитывая в себя атмосферу курсантского братства. Втроем (Коля Михеенков, Жора Дидюк и я) зашли в аудиторию, где прошли четыре года напряженной учебы, сели за стол обменялись памятными открытками. Распили бутылку вина и стало неожиданно грустно. Пришло осознание момента перехода еще одного жизненного рубежа, по которому отмеряют, что было до и что после.

Потом начались суматошные дни и сборы кому в недальние, кому неблизкие, а кому и в очень далекие города.

Один за другим покидали училище его питомцы. Уехали в Астрахань Коля Михеенков и Жора Дидюк, в Киев - Саша Пантелеев, в Благовещенск - Миша Молодцов, в Донбасс - Саша Рыжиков, в Нарьян-Мар – Баженов …

В конце концов, остались мы втроем: я Гриша Сапрыкин и Юра Рябиков, ждали, когда с предприятий пришлют проездные и отпускные деньги.

Каждый день наведываемся в училище, а денег нет. Тамара Горохова, секретарь начальника училища смеется:

- Чего вы волнуетесь? Вас здесь кормят, учиться не надо. Отдыхайте безмятежно, пока есть возможность.

Однажды пошли на откос. Солнце над замерзшей Волгой стоит, весной пахнет, снег осел, дороги почернели. 19 марта «Евдокия Плющика», которая снег плющит, прошла, пролетье наступило. С откоса хорошо видны заволжские дали, на десятки километров вширь и вдаль раскинувшиеся синие леса с окнами чистых белых, укрытых снегом озер, с редкими селами и едва просматривавшимися темными нитями дорог.

Полюбовались, прошли по пустому откосу. Сфотографировались, вроде как попрощались. А тут на следующий день и деньги для нас пришли. Кончилось томительное ожидание. Фотография, сделанная в тот день, у меня сохранилась. Вышел из училища, тяжелая дубовая дверь только что закрылась, справа вывеска - Горьковское Речное Училище. Улыбаюсь, щурюсь на ярко освещенный солнцем снег. Удачно кто-то из курсантов «щелкнул» меня и даже успел вручить фотографию перед отъездом.

ВСЕ! Кончилось время «до», началось время «после»

XII. Время «после»

После окончания Горьковского Речного училища был Севастополь, где я живу и работаю вот уже без малого пятьдесят лет. И все это время у меня всегда была потребность побывать в городе на Волге и посетить Речное училище, где дали мне путевку в жизнь, встретиться со своими друзьями, поговорить, вспомнить дни нашей молодости и курсантского братства.

К сожалению, таких встреч было, раз-два и обчелся.

В 1955 году летом в выходной день, лежу я на кровати в общежитии, читаю книгу. Открывается дверь и… входит Коля Михеенков. Улыбается во весь рот, зубы белые, ровные, сверкают, глаза голубые искрятся от удовольствия встречи. Мягкий сильный баритон его заполнил комнату.

- Ну, здорово, дружище! Рад тебя видеть до невозможности. Вот значит, где ты живешь. Неплохо устроился, комната на двоих, общежитие новенькое. Право слово, красота!

Вскочил я с кровати, обнялись.

- Какими судьбами ты в Севастополе-то оказался? Вот радость-то какая неожиданная!

- А я плавучий кран из Будапешта в Астрахань перегоняю. Дали неблагоприятный прогноз на погоду, буксировку запретили. Надо переждать надвигающийся шторм. Вот нас и поставили в Камышовую бухту.

После окончания училища Николай получил назначение в Астраханский речной порт и работал там механиком грузового участка. На Будапештском заводе «Ганц» для порта построили плавучий кран, и Михеенкова назначили его механиком и ответственным за приемку и перегон. Николай гордился таким назначением и с увлечением рассказывал о принятой им новой технике, о проделанном пути по Дунаю и Черному морю.

Погуляли с ним по Севастополю, поехали в Камышовую бухту. Кран и буксир стояли на якоре. Подошла шлюпка, доставили нас на кран. Посидели у Коли в каюте, показал он мне свое хозяйство: машинное отделение, пульты и посты управления механизмами и все остальное. Вернулись в каюту, предаемся всяким разговорам, воспоминаниям, расслабились. Спешить некуда. И вот бежит вахтенный:

- С буксира передали, чтоб готовились к выходу. Шторм синоптики отменили. Можно следовать дальше!

Перевезли меня на берег. Помахали на прощание друг другу фуражками, и как оказалось, очень надолго.

В июле1990 года довелось мне быть в Горьком. Я знал, что в волжском речном пароходстве работают мои приятели, выпускники Речного училища Аркадий Игнатьевич Минченя и Николай Иванович Федотов. Выпустили их из училища на год раньше моего, но с обоими я дружил, а у Николая Ивановича и на свадьбе за дружку был. Однако, с того времени мы ни разу не встречались.

На улице Маяковского, которой ныне вернули наименование Рождественской, стоит большое старинное серое трехэтажное здание. Здание это, безусловно, помнит времена Нижегородской (Макарьевской) ярмарки, и часть его издавна занимает Волжское пароходство.

Зашел, спрашиваю у дежурного:

- Мне нужен Минченя Аркадий Игнатьевич. Он здесь работает?

Дежурный спросил мои документы. Я предьявил.

- Третий этаж. Кабинет начальника службы производственных предприятий. Проходите

Вхожу в кабинет: узкая приемная, кто-то за столом сидит. Направо дверь открытая в другую комнату, побольше. Посреди - Аркаша, постаревший, облысевший, на меня смотрит. И он меня, и я его узнали сразу, а ведь не виделись почти сорок лет. Обнялись, похлопали друг друга по спине, начали разговоры разговаривать, беспорядочно перескакивая с одного на другое, как бывает всегда в таких случаях. Спрашиваю:

- Мне сказывали, что Федотов Николай Иванович тоже в пароходстве работает. Так ли?

- Пойдем со мной.

Вышли из кабинета, повернули налево по коридору. Справа на двери табличка «Начальник службы портов». Заходим. Сидит за столом рыжий мужик, полноватой комплекции, носом в бумаги зарылся. Поднял голову:

- Ты откуда взялся? Какими судьбами?

Тоже узнались сразу, вроде как вчера только расстались. Аркашка вышел, а у нас разговор то о том, то о другом: что да где, да как. Спрашиваю у него:

- А ты не знаешь, где Коля Михеенков обретается?

Он молчит, трубку телефонную снимает, что-то послушал, говорит в трубку:

- Зайди.

Тут же почти дверь открывается, а в ней Николай Филиппович стоит. Вот мы и встретились, закадычные друзья, волею судьбы разъехавшиеся в свое время в разные стороны нашей необъятной и могучей страны и почти ничего не знающие с тех пор друг о друге.

- Вы тут поговорите, а я выйду пока.

Федотов вышел, мы сидим, поговорить есть о чем. Сколько-то времени прошло, заходит Николай Иванович с Аркадием Игнатьевичем:

- Ты знаешь, такую встречу без бутылки, и лучше даже не одной, нельзя не отметить, но с этой блядской горбачевско-лигачевской антиалкогольной политикой бутылку бормотухи во всем нашем славном городе не сыщешь. Мои ребята все магазины обзвонили да обежали и ничего … Суки не русские, из-за таких-то Русь святая и гибнет.

Как в воду глядел Николай Иванович. Отыскалось у Аркадия полбутылки спирта да в моем дипломате бутылка «Русской», которую я из Севастополя специально для такой встречи привез. Выпили со свиданьицем. Пошли разговоры обо всем, воспоминания о давно минувших днях, о нынешних непонятных и подлых временах. Обозвали еще раз последними словами меченого богом болтливого самодовольного придурка со всей его компанией, придумавших такое безобразие, когда нормальным людям уже и в чинах немалых, старым друзьям и однокашникам, и не видевшимися друг с другом столько лет, не только выпить, закусить и душевно, по русскому обычаю, поговорить в уютном кафе или ресторане, так и в магазине за свои, за советские деньги ничего для застолья купить невозможно. Унизительно и противно!

Разошлись. Позвал меня Николай Филиппович к себе. Жил он на окраине города, за автозаводом, по Южному шоссе, на трамвае да на метро больше часа, пожалуй, добирались. Подходим к дому, у подъезда на вахте две старушки - одуванчики:

- Здравствуйте! Лидия Михайловна в магазине, сейчас вернется.

А тут и Лида легка на помине. Узнала, обрадовалась. Букет цветов я ей вручил, купленный по дороге. Как же! Так не водится, чтобы хозяйку не уважить.

Оказалась Лида вовсе не такой, как я в те далекие времена, по молодости ее представлял. Вроде бы ростом поменьше стала, сухонькая, быстрая, общительная женщина. Обо всем меня расспросила, все разузнала и все это доброжелательно, да с рассказами о себе, о своем сыне и муже, о наших с Колей товарищах, о которых она удивительно много знала. Оказалось, что она была собирательницей сведений о друзьях и товарищах своего мужа. Вела с ними переписку. Долго мы сидели в тот вечер, спать улеглись далеко заполночь.

Через восемь лет с моим младшим братом Владимиром заехал я в Нижний Новгород с единственной целью встретиться со своим старым другом. Захожу в пароходство. В приемной начальника пароходства за столом, уставленным многочисленными телефонами, сидит худощавый мужчина. Разговорились. Оказался тоже выпускником Речного училища, пятьдесят шестого года выпуска. Спросил у него сначала о Минчене и Федотове.

- Они уже давно на пенсии, заходят иногда, звонят по телефону. Николай Иванович болеет часто, да и Аркадий Игнатьевич тоже.

Спросил о Михеенкове.

- Он Ваш друг, как я понял. Больно сообщать такую весть. Нет уже на этом свете Николая Филипповича, года два как похоронили.

Тяжелое известие. Выходит, я о нем все это время, как о живом думал, о встрече мечтал, а его уже не было. Не по себе мне стало. Видно, заметил это мой собеседник.

- Он болел долго. За год, а, может, и побольше, до смертного часа был он за Волгой возле Семенова на своей даче, там у него случился инсульт. Пока его беспомощного обнаружили да в Семеновскую райбольницу привезли, а потом в Нижний Новгород, много времени ушло. Парализовало, двигался с трудом, речь стала плохой. Так и не выкарабкался.

Вышел я с Володей из пароходства расстроенный. Пошли к Волге, к Речному вокзалу. От былой вокзальной суеты, шуму и гаму и следа не осталось. Тихо, пустынно. В залах, у касс, смешно сказать - ни души. На пристанях, на рейде - ни суденышка. Не свистнет ничто, ни гугукнет. В речном порту, на стрелке тоскливое безмолвие, краны не шелохнутся, опустив долу усатые морды. Глухой, безрадостный покой над рекой стоит, только серо-голубые воды струятся да катят себе к далекому Каспию. И в этом нерадостном покое:

- Бум-м! Бум-м!

Соборную церковь на стрелке восстановили, и с ее колокольни разносится над безжизненной рекой щемящий сердце и мертвящий душу заунывный этот звук:

- Бу-ум-м! Бу-ум-м!

И так горько и обидно стало и за Волгу, которая по чьей-то злой воле перестала быть матушкой и кормилицей, и за единый и могучий Советский Союз, сокрушенный в одночасье кучкой ничтожных продажных правителей, людей без Отечества и чести.

Пошли по Ивановскому съезду, через Кремль, в центр. Кремль похорошел, мощные стены и башни отреставрированы и восстановлены. Церковь на Ивановской горе сияет золотыми крестами, люди возле нее прохаживаются, гуляют. У Дмитровской башни - «вечный огонь» во славу и память павших в прошедшую войну, теперь уже далекую и для некоторых не очень известную. Грозная боевая техника того времени, ковавшаяся на многочисленных заводах города, вдоль стен выстроилась. Не спеша, тихо переговариваясь, по дорожкам посетители прохаживаются, читают надписи на табличках…. Из башенного проезда быстро вышла небольшая группа экскурсантов во главе с бойкой молодой женщиной. Громкой, звонкой скороговоркой экскурсовод отбарабанила твердо заученный текст, ткнула пальчиком, махнула ручкой и стремительно умчалась. Прошлись и мы по дорожкам, почитали надписи, постояли возле «вечного огня», обозрели обширный кремлевский двор. И гарнизонная комендатура, и училище связи – на месте, также все чисто кругом и пусто возле красивых дворцов, где некогда размещался Горьковский обком КПСС и где сейчас засел новый Нижегородский губернатор со своим чиновным стадом, охраняемые с не меньшим усердием и тщанием.

По площади Минина прошли к монументу Валерия Чкалова, дальше по Откосу до кафе стекляшки…Вроде бы все знакомо, но многое изменилось. Напротив сквера, в котором мы гуляли в те далекие времена, старые постройки снесли. На их месте расчистили и благоустроили небольшую площадь, установили памятник еще одному великому русскому летчику, герою первой германской войны, Нестерову.

На углу Семашко и Минина – Церквушка небольшая. Стены побелены, крыша покрашена, видно, что недавно отремонтирована и отреставрирована. Дверь открыта, внутри свечи горят, ладаном пахнет. Сколько раз я здесь раньше ходил - не счесть, и не замечал ее, а тут – вот она. Зашли. Стоит у иконостаса молодой, стройный батюшка в черной рясе, крестится-молится. Повернул к нам худощавое лицо с небольшой аккуратной бородкой, смотрит доброжелательно и с любопытством, кого бог послал.

Спросил я у него:

- Давно ли храм открыли?

- Недавно. Еще и ремонт не закончили, но службы уже правим.

- Во чье имя освятили?

- Во имя чудотворной иконы Божьей Матери «Всех скорбящих радосте».

Порадовались мы, что стало возрождаться русское православие. Вышли из храма, свернули направо к институту инженеров водного транспорта, именуемого теперь Волжской водной академией. Здесь иная картина. Всегда ухоженное, красивое здание института как-то поблекло, фасад обветшал, штукатурка на колоннах осыпалась, двери входные расхлябаны, грязно, неуютно... А ведь это храм науки! Выходит, с одной стороны православие возрождаем, с другой - науку и культуру гробим. Такое вот странное духовное возрождение русской нации.

Рядом с институтом - разлюбезное для моего сердца Речное училище. Сколько лет я тут не был, но вот пришел. Не буду лукавить, что сердце забилось от волнения и лицо радостью озарилось. Чего не было, того не было. Но было любопытно, а как все сейчас в Речном, изменилось ли что, не изменилось сохранились ли традиции, которыми мы гордились, не сохранились, что обновилось или что исчезло.

Внешний вид здания, к сожалению, глаз не радовал. Фасад почернел, постарел, в облике тоскливая унылость и бедность. Зашли в вестибюль. Лозунга «Товарищ курсант! Училище – твой дом, честь училища - твоя честь!», которой бросался в глаза любому входящему, разумеется, не было. Нам в свое время этот лозунг очень нравился своей конкретностью и целенаправленностью. Не было в вестибюле и знамени училища и военно-морского флага, у которых стояли « на часах» курсанты. Было чисто, опрятно и тихо. Группа молодых парней, одетых кто во что, стоит около стола дежурного. Подумалось сначала, что это абитуриенты, но по уверенному поведению, независимому виду они не походили на новичков. Так оно и оказалось. Это были курсанты. Только форменной одежды они не имели, не было средств у училища, чтобы надлежащим образом одеть своих питомцев. В приемной начальника училища скучает секретарь: курсанты на учебно-производстенной практике, сотрудники в отпусках. Посоветовала зайти в музей. Музей оказался небольшой квадратной комнатой рядом с вестибюлем. Стены увешаны разными стендами с фотографиями, вырезками из газет и журналов, копиями документов. На столах разложены экспонаты, макеты, книги, папки. За рабочим столом - мужчина средних лет разбирает какие-то бумаги. Познакомились. Шонов Петр Дмитриевич, заведующий комнатой-музеем, оказался энтузиастом своего дела и патриотом училища. Посветлело на душе, что в училище есть люди, заинтересованные в сохранении традиций, собиратели документов, экспонатов и реликвий, отражающих его историю. Порадовало, что в комнату-музей приходят посетители: бывшие выпускники, курсанты, преподаватели. Дело это, несомненно, заслуживает поддержки и внимания и должно развиваться.

И все-таки чувствовалось, что училище переживает не лучшие дни. Выяснилось, к примеру, что учебно-производстенные мастерские, где мы учились слесарному, токарному, жестяницкому делу формовали модели в опоки и заливали их металлом, приобрели первые производственные навыки, кому-то отданы или кем-то изъяты. А как же курсанты? Как их обучать азам своей специальности? Ответа я не нашел но главное все-таки, училище продолжало жить и готовить кадры, а значит, есть надежда, что может быть, еще и минует лихолетье и оживет Волга и опять будет главной улицей России.

Больше часа беседовали мы с Шоновым. Оказалось, что он когда-то служил в Севастополе на Черноморском флоте. И ему тоже было о чем нас расспросить. Полистал я книгу с записями посетителей музея. Взял ручку и долго думал, чтобы такое умное да значительное написать. Но ничего ни умного, ни сколь-нибудь значительного не вымучил. Какой-то сумбур и высокопарные банальности.

Попрощались, пошли по улице Пискунова, зашли в кафе рядом с бывшим студенческим общежитием, помянули Николая Филипповича. Вышли на Покровку, бывшую Свердловку. Улица похорошела, полностью отдана пешеходам, ни троллейбусы, ни другой разный транспорт не мешает гуляющей публике, заполнившей улицу на всю ее ширину. От бесчисленных пестрых вывесок и рекламы кафе, баров, ресторанов и ресторанчиков, разных увеселительно-развлекатльных заведений рябит в глазах. Здесь, кажется, можно купить все, что угодно, удовлетворить любые потребности, лишь бы в карманах денежки водились.

Мой Володя с удивлением крутил головой, рассматривая и нарядную толпу, и небольшие стайки девочек-бабочек, кучковавшихся в определенных местах, и огромные витрины магазинов со всевозможными товарами. Распахнутые двери лавок и магазинчиков, заваленных всем, чего твоя душа желает, наконец, с некоторой иронией изрек:

- Ну, вот, дожили! И здесь стало, как в Лас-Пальмасе или Кейптауне. Чем не заграница!

Кому-кому, а Володе в этом деле можно верить. Как-никах тридцать пять лет он добывал рыбу во всех морях и океанах земного шара, топтал землю и асфальт тротуаров портовых городов всех континентов.

Пришли на ту остановку, у которой направо ресторан, налево столовка, сели в трамвай. Прокатились со звоном во Зеленскому съезду, улице Рождественской, по горбатому мосту через Оку, очутились на железнодорожном вокзале и распрощались с Нижним Новгородом, о котором давным-давно, в стародавние времена было сказано «Город каменный, люди железные».

Г.М. Городничев, г. Севастополь, 2000 г.