Информационный сайт НРУ

Нижегородское речное училище им. И.П.Кулибина

Подразделение ФГБОУ ВО «Волжский государственный университет водного транспорта»

Салажонок

Он выделялся из группы новобранцев прибывших в Центральный спортивный клуб Военно-Морского флота. Чем? Сразу и не скажешь. Все стоят как на рынке работорговли. Потерянные, затюканные, не знающие что с ними станет, где они будут. А этот выделялся. Взор притягивал с своей несуразностью. Вроде Мальчиша-Плохиша.

Вскоре пронесся слух, что прибыло новое пополнение, и командиры групп рванулись к базару. Всем им их было надо. Людей не хватало, начиналась навигация, а тут целый караван невольников. На прилавке сгрудились пятеро несчастных. Вокруг прохаживался старшина команды мичман Некрасов. Словно английский колонизатор, он постукивал себя по бедру папкой, как стеком. Прибывшие мичманы, запыхавшись, встали напротив пятерки. Каждый мысленно оценивал экстерьер прибывших и продумывал контакт с Некрасовым для заполучения наиболее выгодного с его точки зрения экземпляра. Сцена из «Оптимистической трагедии» и только. Но пыл покупателей был резко охлажден. Некрасов быстренько прекратил спектакль «полонянок» обьявив, что эти особи прослужили всего лишь сорок пять дней и только что приняли присягу. Мало того, что у них нет воинской специальности, у них нет и гражданской. Это были вчерашние десятиклассники. Поднялся шум, каждый мичман (а собрались старшины команд, командиры катеров) не заботясь, что их слышат обьекты рассуждений, высказывали свое мнение по поводу: «Кого набрали, что будет с флотом…Куда смотрел Некрасов и так далее». Некрасов тяжело вздохнув, сказал, что хоть таких достал и что будет распределять по подразделениям. Работорговцы моментально дематериализовались. Пребывание их становилось опасным: вручат такого защитника, и не отобьешься. А учить военно-морскому мастерству? Учить себе дороже. Все привыкли, что приходил народ с флотов, имеющих срок службы хотя бы полгода и водоплавующую специальность на гражданке. Такие ценились. На них устраивались торги и были высокие ставки. А здесь, так, бросовый товар. Мичманы на ходу высказывали все, что они думают по некрасовскому приобретению, и озадаченный старшина водной базы ЦСК ВМФ погнал свою отару ближе к базе, чтобы накормить и разместить.

Во всех группах катеров, обслуживающих клуб, слышалось: «Не дай бог!…еще чего…командир, Вы там смотрите, втюхают и не разгребем, кому с ними заниматься». База гудела, а они брели, пыля своими неподогнанными брюками, горбатые от вещмешков. Несчастье и только. Шел и он. Вдруг меня осенило: да он же крутит головой при ходьбе. Да и не только при ходьбе. Голова у него не останавливается. Как заводная, движется: вправо-влево. Непропорционально большая, квадратная, еще и покачивается. Забавненько! Что же в нем еще есть? Говорит не прекращая. О чем непонятно, но быстро, крутя своим квадратом. Все, прошли мимо.

Я об этом забыл, но когда заводил народ на ужин, то обратил внимание, что руки у него двигаются перед собой, словно снежок лепят. На мое замечание застыть в строю, он замер, встав по стойке смирно (слава богу, что хоть этому его научили) и я увидел, что руки у него удивительно короткие. Не просто непропорциональные, а именно короткие. Чуть ниже пояса. Голова от резких движений продолжало качаться. Так появился у нас на водной базе матрос Леня Пьяных.

Мне, конечно, что на него, да и на остальных прибывших было глубоко плевать. Но было одно «но». Я был секретарем комсомольской организации и на мне висели формальности по постановке их на первичный комсомольский учет. Замполита у нас не было. Правда, его отсутствие на нашем боевом и моральном духе никак не сказывалось, но некоторые его функции время от времени на меня перепадали. Когда я стал отмечать их комсомольские билеты, то был засыпан градом вопросов извергавшихся из Лени по поводу старой стенгазеты, отсутствия боевого листка, не наличия центральных газет. То есть вопросы, которые нормальному человеку и в голову не придут. Причем все касались комсомольской и политической работы. Тема весьма щекотливая, и употребить административный ресурс в таком случае, как разговор с комсомольцем, я не мог.

Каково было мое удивление, когда утром перед разводом на работы Пьяных бодро подошел ко мне, протянул руку, и спросил «Как дела?». Я оцепенел. Наша публика получила порцию положительных эмоций. Не дай бог оказаться в центре внимания себе подобных, когда у всех после завтрака прекрасное настроение Хохот стоял в воздухе долго. Сработал древний флотский приговор: «Оборзевший салага хуже рецидивиста». От рабского труда на местных галерах, Леню спас мичман Некрасов, имевший на прибывших собственные виды.

В обед народ ждало новое развлечение: Леня Пьяных, обуреваемый трудовым пафосом, закрыл мичмана Некрасова в трюме, где хранилась масляная краска. Леня должен был отнести банку краски куда-то и резво вернуться. Естественно, он не подумал о том, что трюм, когда в нем находится живой человек, пусть даже мичман, старшина водной базы, закрывать не нужно, что находящийся там без посторонней помощи выбраться не сможет и с воздухом в нем проблемы. Стучать и кричать можно долго. Леня в это время дискутировал на берегу с заезжими стройбатовцами, как выяснилось позже, о элитарности флота и необходимости трехгодичной службы. Банка краски, с которой его посылал Некрасов, досыхала рядом. Леня заработал первый в своей жизни внеочередной наряд на камбуз и врага в лице Некрасова на все оставшуюся службу.

На другой день всех ждал неполный обед, то есть без второго. Разъяренный кок Йозес, обычно флегматичный огромный прибалт, запинаясь от многословности, рассказал, что Леня вместо бульона в пюре залил холодной воды, из-под крана. Причем об этом никто его не просил он сделал это горя желанием помочь коку. Леню сняли с дежурства. Вечером он заступил снова. На свою беду начальник камбуза затеял на вверенном ему объекте большую приборку. Такое на флоте иногда бывает- пафос обуревает. Он поручил Лене вымыть холодильник, а сам ушел уверенный, что все будет сделано как нужно. Действительно, Леня холодильник вымыл, только включить забыл и продукты протухли. Кормить экипаж стало труднее.

Леню сняли с наряда, но на камбуз не поставили. Его определили дневальным по базе. Наутро проспали все, так как Леня стоял на посту с 23 часов до 3 утра, и, естественно, заснул. Не разбудил сменщика и, самое преступное, дежурного офицера, который прилег с наказом, чтобы его разбудить. Что былоооо! Но это все потом было. Зато все великолепно выспались, хоть и остались без завтрака. Кока тоже не разбудили.

Леня становился героем водной базы. Его имя становилось нарицательным, им пугали, с ним сравнивали. Служивый любого ранга, которого сравнивали с Леней, шел в соседнюю каюту и стрелялся. Большего позора на бедную голову лечь не могло. Но Леня не унывал. Как стойкий оловянный солдатик он нес тяготы и лишения воинской службы, которые сыпались на него…как ни странно все реже и реже. Леню стали бояться. После того как он, будучи в пожарном карауле, по ошибке нажал пожарную сирену, и мощный ревун сбросил всех с коек заставив занять свои места на катерах, и у мотопомп. Это означало одновременное врубание больше десятка судовых дизелей и нескольких мотопомп. Причем никто не понимал, что и где горит. Обычно о тревогах нас предупреждали, что она учебная, и мы тренировались не так шумно. Растерянней всех был дежурный офицер, который оценил внезапность как нештатную обстановку и сообщил командованию клуба о происшествии. Легко можно представить, как всем было весело часика этак в три ночи. Мало нам, возня на водохранилище не осталась незамеченной. Окна в домах вокруг загорелись, народ высыпал на дамбу. Речная милиция запросила клуб, что случилось и по какому случаю рев. Ревун сразу не догадались выключить. Леня чаще, чем обычно, лепил снежок в руках и, мотая головой, пытался убедить всех в необходимости проверки кнопок и кнопочек, тумблеров и тумблерочков. От него в ужасе разбегались, а он хватал всех за рукава и просил выслушать. Его, как чуму, даже на гауптвахту не посадили. С таким учреждением нельзя было ссориться, она (гауптвахта) была переполнена всегда, и брали под арест по блату. После Лени гауптвахты не стало бы, или что-то случилось бы с ним. Скорее всего, второе. Краснопогонники, служащие на гауптвахте, народ жестокий. Они в одних трусах по ложной тревоге бегать не будут.

Наряды для Пьяных закончились. Не знали, куда его поставить, без печальных последствий. Решили привлечь Леню к обычным дневным работам, не квалифицированным, так сказать. Для этого существовала боцманская команда из отверженных, которой командовал мичман Демиденко Борис Алексеевич. Мастер на все руки, неутомимый и беспощадный. Увидев его, разбегались все. Людей ему всегда не хватало, времени тоже. Попав в боцманскую команду с утра можно было ставить на себе точку в течение нескольких дней. Не было отбоев, подьемов, физзарядок. Питал он народ по собственному графику без построений и переодеваний. Единственное спасение было, если тебя ставили в наряд. Только тогда ты выпадал из этого отлаженного конвейера и молил бога не попасть туда снова. Правда, никто не задумывался, что в полдник Б.А. кормил свою банду молоком с булочками, которые покупал на собственные деньги. Вечером добавлял сгущенки к чаю, она тоже с воздуха не падала. Вообщем пользовался Демиденко Б.А. заслуженным почетом и уважением, но встреч с ним избегали, несмотря на сгущенку. Но мужик Демиденко был хитрый. По профессии хохол, по национальности мичман,- так он себя представлял. Он шел на крайности: мог увидеть кого угодно из низшего сословия и, какой бы работой оно, низшее сословие, не занималось, со словами «всю ответственность беру на себя» хомутал попавшуюся популяцию и человек пропадал в его трюмных казематах. Все обходили стороной боцманскую будку. Демиденко мог накинуть аркан на кого угодно. Дело дошло, что стали пропадать катерники, а это было последнее дело. Я у него был в постоянных заложниках, так как в боцманских делах буксиры вещь необходимая и меня прикрепляли к нему, но не рабских условиях, а вроде волонтера. То есть хоть с минимальными, но правами. По крайней мере, так мне внушал мой командир мичман Леня Спицын, когда я закатывал очередную истерику по случаю шестнадцатичасового рабочего дня. Но декларации были устными, и мичман Спицын меня виновато избегал. Так что утром, часиков этак в шесть, раздавался над сонной головой бодрый картавый голос Демиденко: «Глишин! Подьем, запускай шалманку (двигатель, стало быть». Мне казалось, что двигатель еще не остыл. На мои фазаньи вопли, что я военнослужащий и имею право хотя бы на физзарядку, (сам потуже заворачивался в одеяло) он отвечал:«Что ты ластлаиваешься, сейчас залядишься! Вставай!» Начиналось как в песне: « А еще нужны нам якоря и тросы...»

Вот в такой ситуации Леню Пьяных сдали боцману Демиденко. Нужно отдать честь Некрасову, который еще сохранял легкую бледность после сидения в трюме с красками, что он поведал Демиденко о странностях Пьяных. Демиденко хищно улыбнулся. Мысленно он уже снял скальп с Лени.

Я был отправлен в обеспечение чего-то и не мог стать свидетелем той эпохальной событийности происшедшей в течение всего одного дня. Да, всего одного дня хватило, чтобы Леня Пьяных уделал Демиденко, да так, что он сдал Пьяных Некрасову, не дожидаясь окончания рабочего дня. База не могла работать, база рыдала. Шли сообщения в режиме реального времени, что происходит в боцманской команде. Какие на этот час жертвы и потери. Даже инфантильные мастеровые и те выглядывали из своих коморок и спрашивали пробегающих мимо: «Ну, как там?». Информация ценилась чрезвычайно. По ходу она обрастала водорослями небылиц, и дошла до отдела строевого и кадров в таком исполнении, что начальник отдела капитан-лейтенант не выдержал. Он, не доверяя никому, сам пошел на рекогносцировку местности и подсчет убытков. Потом он все это рассказал в отделе во время чаепития. Чаепития не получилось, так как писарский народ интеллигентен и очень впечатлителен. Обхихикались так, что опрокинули заварник, залили только что напечатанные приказы, начальник отдела разогнал свою братию по рабочим местам исправлять наделанное.

Итак, по порядку. Утренний развод был бы обычным утренним, если бы громогласно не обьявили о распределении Лени в безраздельное распоряжение мичмана Демиденко. До этого мичмана от встречи с Пьяных бог миловал. Тогда, может быть, мудрого хохла Демиденко что-то кольнуло, где-то стрельнуло. Одним словом, проинтуичил бы. Но сейчас, когда Демиденко поглядел на стоявшего перед ним Леню, оценил его несуразность, похоже у него на время пропало желание служить Родине. Но это была только минутная слабость. Мичман в задумчивости сдвинул на груди рубашку с галстуком в сторону, почесал обнажившуюся грудь, густо поросшую седым волосом, и решил действовать. Командир базы остекленел от таких манипуляций с рубашкой модели а-ля Поняковский, но в виду чрезвычайности обстановки решил смолчать. О растрепанных чувствах мичмана говорило то, что он не вернул фрагмент рубашки на место. Мичман Демиденко понял все. По своему обыкновению Демиденко широко зашагал в сторону пирсов. Все давно привыкли к его стремительной походке и знали, что он все равно всех найдет и построит, что времени до глубокой ночи полно, и никто не делал попыток догнать мичмана. Но Леня решил подружиться с Демиденко. Он вприпрыжку пытался бежать с ним рядом и успевал задавать Демиденко какие-то наводящие вопросы. Он не знал Демиденко. Тот уже забыл про него. Для мичмана во время работы матросы были винтики в его многоплановой работе. Он был дирижер. Для него важна была цель. Когда мы поставили плавпричал своими силами за трое суток, перепутав день с ночью, (его должна была поставить рота инженерного батальона), все только охнули. Демиденко даже не менялся в лице, хотя мы чувствовали, что он купается в славе. Он нам спасибо не сказал, только сводил поужинать в кафе (по его вине мы прошляпили ужин), а потом запретил поднимать до обеда. Это так, к слову, о его увлеченности делу.

Они сошлись... О первом контакте Демиденко и Пьяных база была оповещена пронзительным дискантом мичмана, который на всю базу интересовался, есть ли у Лени руки, а если есть, то он их оторвет. День удался! Все поднимали головы, с удовольствием слушая истеризмы Бориса Алексеевича, и каждый интуитивно понимал, что это только начало. Начало было удивительно простым. Лене выдали тяжеленное ведро с кузбаслаком и не менее тяжелой кистью. Занятие простейшее, как раз для начинающих постигать прелести военно-морской службы: красить понтоны, боны, кнехты. Моряки вообще обожают красить. Моряк от вида кисти звереет. Вот у Лени появился шанс озвереть. Нужно отдать ему должное, что за все, за что он брался, он делал энергично, чуть ли не радостно. Леня служил с удовольствием! И сейчас, ощутив причастность к водным рубежам, Пьяных, перекосившись, потащился выполнять задание. Демиденко долго смотрел ему вслед. Вид Лениного вопросительного знака его явно не радовал. Он расставил своих башибузуков на работы, распределил всех приблудных и, явно довольный собой, присел на кнехт, подставив свою совершенно лысую голову под летнее солнышко. Он задремал. Вдруг мичман услышал звуки. Странные звуки. Они доносились из-под пирса, резонировали в металле и вырывались на поверхность модулироваными. В таких случаях думают про нечистую силу. Демиденко подставил звукам заросшее шерстью ухо и, прислушавшись, определил слова. Это были: «…Что бы мы могли с любой волной поспорить …». Это была песня. Пьяных пел. Демиденко застыл. Он проглотил лом. В его практике такого еще не было. Слышать матюги, это, пожалуйста, сам горазд. Но чтобы воин пел, да на такой работе! Когда через пятнадцать минут нужно проверять контингент, чтобы не разбежался! Демиденко растерялся. Он потряс лысой головой, поковырял в ухе и решил, что ничего, ничего, бывает. Он пошел проверять свой электорат, который уже затих. Здесь все понятно, здесь у Б.А. вопросов не было. Увлеченный поднятием трудового пафоса у своих абреков, поиском временно прикомандированных по инициативе самого мичмана и возвращением их на рабочие места, Демиденко забыл про начинающего постигать с такой радостью нелегкий боцманский труд Леню. Придя к точке прослушивания вокальных способностей Лени, мичман не услышал: «Славься» ВМФ. Сердце старого мичмана кольнуло. Бодрой рысью Б.А. помчался по пирсу. Это был бег с препятствиями, так как только в фильмах показывают чистые, пустынные, уходящие в море пирсы. У нас бы черт ногу сломал. Демиденко бодрой рысью перепрыгивая неожиданные препятствия в виде ящиков, бочек, тросов мчался к понтонам, куда был определен Пьяных. В другое время он разнес бы всех нарушителей порядка на пирсе и пристроил бы их к своей вольнице на отработки, но сейчас ему было не до того. Это не осталось без внимания на время спрятавшегося от бдительного ока главного боцмана оставшегося свободного народа. Отовсюду, из самых неприступных мест, выглядывали острые глаза любителей новостей. Все трепетали и ждали продолжения сериала. Каждый понимал, что такую прыть пятидесятилетний мичман развил не зря. И, конечно, они не ошиблись. Когда слегка запыхавшийся мичман подбежал к месту работы, то он не увидел Лени. Что у него пронеслось в голове, не знаю, только Демиденко быстро лег на палубу причала и стал всматриваться в сумрак понтонов, зовя Пьяных. Предчувствие старого моряка не подвело. Естественно, Леня упал в воду, но, слава богу, не утонул, а зацепился руками за только что покрашенные скобы понтона. Он был так долго в воде, что не мог говорить от холода, а кричать ему не позволила гордость. Схватив за протянутую, вымазанную кузбаслаком руку, Демиденко вытянул Леню как пробку из бутылки и поставил на ноги. Посмотрев на тщедушного матроса в душе старого волка-одиночки мелькнуло что-то похожее на жалость. Может и у него где-то на белом свете есть дети. Уж очень жалкое зрелище представлял матрос Леня Пьяных. В мокрой робе, измазанной кузбаслаком. Один флотский гад( ботинок-жаргон) потерян безвозвратно, а полусползший с ноги носок растянулся на палубе явно наслаждаясь теплом. Леня поник квадратной головой как завядший лютик. Флотский беретик беспомощно распластался на Ленином аэродроме, со звездочки капало. Ручки по обыкновению не бегали, а беспомощно повисли до пояса. Но жалость овладевала Демиденко не долго. Он посмотрел на свою, вымазанную Лениным рукопожатием руку, вспомнил про ведро с кистью, и оглянулся вокруг. Имущества на пирсе не было. На шквал вопросов, сводящихся к ведру, Леня, пытаясь овладеть прыгающими губами, сказал, что они, то есть не только ведро, но и кисть, утонули. Это радости Демиденко не добавило.

Леня, искренне скорбя об утерянном флотском имуществе, начал свое печальное повествование. Его спич понесся по базе со скоростью телеграфа, так как невесть откуда появились соглядатаи, и, рискуя заменить Леню на понтонах, проникли в зону прослушивания. Запинаясь и вздыхая, Леня рассказал, что он передвигал по понтону ведро, которое скользнуло в воду вместе с ним, так как он пытался удержать его. На вопрос Демиденко о прикрепления ведра специально закрепленном на дужке кончиком, Леня горестно вздохнул и развел начинающими шевелиться ручками. Затем Леня, почувствовав неподдельный интерес мичмана к его особе, разогрелся и начал свободнее описывать эпопею спасения ведра, а затем и самого себя. Мичман молчал, когда Леня рассказал, что, не спасши ведро, он зацепился за скобы, которые только что покрасил и попытался вытащить себя на понтон. После нескольких неудачных попыток он вытер собой все выкрашенную поверхность понтона и обессиленный затих. Руки у него онемели. Песню он уже давно не пел. Вдруг он увидел, что с края понтона свисает веревочное кольцо. Леня не поверил своему счастью. Вот оно спасение. Он напряг свои тщедушные мышцы, подтянулся насколько мог, протянул руку, схватил кольцо и…упал в воду. Это было веревочное кольцо от кисти, которое надевалось на руку, чтобы в случае чего утонуть вместе с кистью, как острили местные умники. Леня в порыве трудового энтузиазма быть полезным флоту кольцо на руку не одел и упал в воду без кисти. Кисть утонула сама, предварительно мазнув Леню на прощание по физиономии. Скоро с него сполз ботинок. Как Леня не пытался, скрючив ногу не расстаться с ним, гад уплыл. Терять Лене больше было нечего, и он завис на скобах. Так его и нашел Демиденко. Терпеливо выслушав рассказ, мичман глубоко вздохнул и сказал коротко: «Пойдем». Он широко зашагал, а Леня, поддергивая вольнолюбивый носок, заковылял сзади.

Мичман переодел Леню в какое-то рубище, мысленно отметив, что робе конец и вопреки надеждам Пьяных повел его на новое рабочее место. Соревнование продолжалось.

Демиденко подвел Леню к бухте троса. Это грандиозное сооружение, которое если кто не видел то и не нужно. Трос диаметром тридцать миллиметров, проще три сантиметра. Не самый толстый, конечно. Но и этого для впечатления хватит. Такие тросы для закрепления плавпричалов пускают. Вот для этих целей эту бухту и доставили на понтоне. Затем специальным краном, закрепленным на этом понтоне, перегрузили на причал. Это все делалось профессионально, и приглашались для такой работы в помощь боцманам специалисты, имевшие на гражданке водные специальности, или как острили- «водоплавающие». То есть тех, кто пару навигаций отработал на гражданке и понимал эту капризную штуку-бухту троса. Несмотря на свою тяжесть это бухта была как живая и моментально могла пойти спиралями. Тогда все, распутывать петли себе дороже. Бухта лежала и ждала какую-то гражданскую бригаду с порта, чтобы развернуть причал для более удобного подхода больших катеров. Но Демиденко не был бы Демиденкой, если бы не замыслил операцию века с привлечением местных сил и умельцев. Профессионалов он отловить пока не мог, так как мы были в обеспечениях, а не шатались по базе. Иначе он давно бы нас заковал в колодки. Ему нужно была за нас договариваться. Но успокоиться он не мог и решил сделать подготовительную работу силами Пьяных. Зачем ему это потребовалось, он, в последствии, и сам сказать не мог. А последствия былиии…

Вообщем, подвел Демиденко Пьяных к этой бухте, которая лежала уютно укутавшись в солидольную смазку, чтобы не поржаветь раньше времени и хитро посматривала на подошедших блестящими срезами окончаний. Ей, бухте, и в голову не приходило, что эти двое будут проделывать с ней какие-то манипуляции. Манипуляции по разумению Демиденко были простые до примитивности. Ему хотелось растащить эту бухту по пирсу, чтобы она в любой момент была готова к применению. Дело было не хитрое при определенных навыках. Но это при навыках и не при Лене. Ну что-то изменило нынче Демиденко в оценке обстановки, что-то он не просчитал. А за это всегда жестоко расплачиваются. Не минул сей чаши и наш уважаемый Борис Алексеевич. Приподняв верхний конец троса, который неохотно расстался с общей массой, недовольно чвакнув солидолом, Демиденко сказал Лене тянуть этот трос вдоль причала, слегка его поворачивая. Но это для посвященных понятно: «Поворачивая, да еще слегка». Это нужно знать Демиденко, что он хочет сказать, опередить его и успеть. Леня, запомнив доброту мичмана (рубище и старые гады) рьяно потащил трос, вцепившись в него. Бухта была в изумлении, она была встревожена манипуляциями со своим тросом. А так как действие не только не заканчивалось, но наоборот, развивалось в длинную тонкую линию, то бухта решила действовать. Демиденко изменила нынче фортуна. Он не уследил, как трос изогнулся своим длинным гибким телом, сделал петлю подлиннее и попружинистее. В этом не мало способствовал Леня по- дурному таща трос. Бухта выждала момент и по подлому, можно сказать исподтишка, ударила ничего не подозревающего мичмана тросом по ногам. Обычно это заканчивается травмами, но нынче пронесло. Боцман забалансировал, подскользнулся на солидоле и с чаячьим криком упал в середину гостеприимной бухты. Пара петель заботливо прикрыла его. А так как Леня, несмотря на вопли Демиденко, продолжал тянуть, то петли мало что накрыли Б.А., они его оплели заботливо. Ситуация была комичнее не придумать: гроза тросов и канатов лежал в самой середине тросовой бухты, спеленутый тройкой петель. Любители острых ощущений на миг забыли о своем предназначении информировать о происходящем на пирсе. Они просто замерли, увидев поверженного галиафа. Галиафа освободила видавшая виды его верная команда. Этих варнаков ничем нельзя было удивить. Освободив мичмана из унизительного плена, они тактично отошли в сторону, чтобы Б.А. пришел в себя. Мимоходом они смели Леню, который не понял всего происходящего и стоял в позе: «Проглотила Маша мячик». Он ли не старался.

Тем временем Демиденко приходил в себя. Первым делом он огляделся. Человек повышенной аккуратности и требовательности к себе он не мог допустить неряшливости даже во время рабочего процесса, подчас и грязноватого. Но несколько полос из солидола форменную куртку и брюки явно не красили, они придали его костюму вид арестантской робы. Эти полосы резко контрастировали с манжетами кремового цвета, кокетливо высовывающимися из обшлагов теперь уже далеко не стильной форменной куртки. Б.А. очевидно почувствовал дискомфорт в этом контрасте и, судя по шевелению губ, крепко выругался. Затем резкими движениями оторвал манжеты и выбросил их. Наблюдатели удивились быстроте операции отрывания. Но Б.А. этого показалось мало. Быстро расстегнув верхнюю пуговицу рубашки, он стащил с груди то, что у людей называется рубашкой и галстуком. Это была поняковская манишка, которую узрел командир базы на построении. Рубашки на мичмане не было. Но это не смутило его. Кусок, которым он вытер лицо и шею был отправлен следом за манжетами. Освободившись столь нестандартно от стеснявших его предметов туалета, Демиденко расстегнул куртку, подставил грудь ветру. Ветер радостно стал перебирать шерсть на мичмане. Б.А. приходил в себя и успокаивался. Он, постояв, принял соломоново решение- обедать.

Обедала боцманская команда традиционно без строя и отдельно от всех. Дело было не в игнорировании всего остального коллектива, просто их нужно было отмывать и переодевать. Столько времени они терять не могли. Поэтому, быстренько пробравшись на корму нашего дебаркадера, они получили с черного входа камбуза харч и расположились кто где. Картина была в стиле запорожцев. Одетые кто во что демиденковские орлы представляли собой живописнейшее зрелище: измазанные разноцветными красками робы, далеко не целые, засученные рукава и штанины. Колорита добавляли белые чехлы от бескозырок, которые использовались вместо беретов и одетые на голову в зависимости от художественного вкуса и настроения владельца. И руки. О руках вообще можно было написать многое. Флот - тягловый вид службы. Насколько бывает обманчивая картина, когда проходит строй моряков в белой кипени форменок и бескозырок. Кажется, что пижонистей этих парней нет в ВС. Все не так. Глядя на боцманскую команду, когда ребята неуклюже держали ложки, их можно было сравнить разве что с пахарями, настолько тяжелы у них были руки, разбитые от палубной работы. Исколотые тросами, с набитыми мозолями, пропитанные гудроном. Руки этих парни вызывали уважение. Не зря любил и не давал в обиду своих головорезов мичман Демиденко, хотя никогда публично этого не высказывал. И братва отвечала мичману крепкой привязанностью. Вот и сейчас, по ходу дела, они кратко обьяснили перепуганному Лене, какой это человек Б.А. и что за него они голову оторвут любому. Правда, до конца они ему ее не оторвали, но Леня периодически хватался за свой куб, проверяя его целостность. Временами ему казалось, что куб перешел в параллепипед. Руки у боцманматов тяжелые. На этом воспитательные функции закончились. Леня наравне со всеми ел борщ, приготовленный без его участия очень вкусно. Кок Йозес опасливо поглядывал на Пьяных и что-то бормотал.

Ел Леня много, хотя был крайне тщедушен. Саша Баранов, старшой после Демиденко, во всей этой ватаге, заметил жадность Лени к еде. Он взял у него миску и пошел на камбуз. Вернулся с полной. Ни слова не говоря сел допивать компот. Ел Саша на удивление мало. Леня от избытка чувств повилял хвостиком. К нему возвращалось его привычное настроение, замечательное. Все, что произошло утром, забылось, с кем не бывает. Он на службе на флоте, куда просился через горком комсомола, так как ни по каким статьям под эту службу не подходил. Сидит и обедает в кругу этих суровых неразговорчивых парней, прослуживших не по одному году. Все переполняло Леню. Он допил кружку компота, зажевал чернослив, спрятавшийся на дне кружки, и откинулся на леера. Ручонки растянул вдоль их и от чувств замурлыкал песню: «…о службе морской, о дружбе людской». Ему казалось, что эти мореманы сейчас же подхватят полюбившуюся Лене песню и будет здорово почувствовать единение морских душ.

«Ты чего раcчирикался»- хрипло спросил один из рядом сидящих гвардейцев Бориса Алексеевича.

«Ожил»- криво усмехнулся сидящий напротив.

«Сейчас работать пойдем, там и попоешь»- добавил третий. Саша Баранов, кажется, понял, что творилось в Лениной душонке и усмехнулся. Ему давно уже это все обрыдло. И эти якоря, и эти тросы, и «Устав, что любят все матросы». Саня хотел домой, к маме. Леня почувствовал, что он еще низший из приматов, что не дорос он до этих парней, что нужно работать и работать.

Обед тем временем закончился, и боцманская команда просочилась к себе в боцманскую будку. Там они были в безопасности. Быстро просочились, как вода проходит в шпигаты. На миг забурлила, и нет ее. Так и здесь: мелькнул боцманский калейдоскоп и исчез. Только стопка мисок на камбузе говорила, что здесь обедала целая бригада. Впрочем, не только боцманматы дематериализовались с камбуза. Шустрой толпой прошмыгнули мастеровые к себе в кельи. Писарская команда с папочным видом важно зашагала прочь. О катерниках и говорить нечего, они просто попадали в катера, которые стояли у дебаркадера. Наступил важнейший, святой на флоте час-адмиральский. Ну не час, а минут сорок пять, но не важно. Как пьющего воду змея не жалит, так и на флоте тронуть воина, напрячь его на великие свершения в этот час – великий грех, это безнравственно. Спали все, всюду. По случаю лета не в кубриках, а в местах производственной приписки. У каждого была излюбленная шхера. Вот и боцманская команда свалилась на палубе своей будки на брезенте, Лене места там не нашлось. Он и не огорчался. Сытый, он свалился на траве за будкой и, закусив травинку, стал мечтательно смотреть на небо. О чем думал воин Леня Пьяных в этот послеобеденный час, я не знаю, да и оставим его на время.

«Подьем» раздался резкий голос Б.А. В новой куртке, наглаженный, он словно сошел с лубочного плаката, которые в изобилии печатаются в журнале «Советский воин».

«Хватит валяться, впелед» подшугивал он заспавшуюся братию. Задание было по сложности второе после перетягивания каната. Сбить прогнивший деревянный настил на пирсе, собрать эти дрова и отнести в котельную. Проще не придумать.

«Пьяных, бери лом» скомандовал Демиденко. Леня сам лом не нашел, его учтиво преподнес ему один из альбатросов Демиденко. Это был лом. Ростом с Леню, весом тоже. Нахальный такой лом, отполированный матросскими руками. Он явно не хотел идти вместе с Леней. Послушный в других руках, он кочевряжился в ручонках у Пьяных, даже ударил его по лбу, так как ростом был с него. Потом вообще распустился и свалился Лене на ноги. Хорошо народ уже ушел вперед и не видел позорного окончания Лениного поединка с непослушным инструментом. Глотая слезы боли, Леня добрел со своим напарником к месту деятельности.

Народ трудился. Работа была не тяжелая, главное, видны были сразу результаты. А это радовало. Леня встал сбоку, пригляделся, как работают специалисты, поднял лом двумя руками и…ударил по пирсу. От увечья Леню спас прогнивший брус, которым был покрыт пирс. Если бы он попал в железную балку или в крепкий деревянный брус, лом бы с ним разделался надолго. Но лом поступил иначе. Он как масло прошил гнилое дерево и утонул. Тихо утонул, без всплеска, на прощание ободрав Лене руки. Леня застыл в изумлении: так все быстро произошло! Мгновение и он без лома. Неизвестно, сколько бы простоял ошеломленный вероломством лома Леня, если бы рядом трудящийся матрос, с трудом подбирая нормативные слова, не поинтересовался о его бездеятельности. Леня очнулся. Сразу же засаднили ободранные ладони, загудели обиженно руки. Коварный лом, равный в весовой категории с Леней, вывернул ему их.

«Я за тебя, раздолбая, работать не буду»- сказал стоящий рядом воин и Леня почувствовал, что могут и побить. Он втянул, насколько мог, свою огромную голову в подобие плеч и зажмурился. Да, Леня, романтика моря она не в песнях, она наяву. Уважать будут тогда, когда работаешь вместе со всеми. Даже когда в глазах черно от усталости, но не смей сачкануть. Тогда, в лучшем случае, ты сможешь заслужить дружеский хлопок по плечу рядом стоящего коллеги, а если угостят закурить, считай, что жизнь состоялась. Но откуда это было знать Лене, который служил второй месяц и только вчера закончил десять классов. Флот-это культ силы.

Выручил Леню старший Саша Баранов.

«Пойдем»- хмуро кивнул он ему. Пьяных, припадая на все четыре лапы, побито поплелся за ним в боцманскую будку. Там Саша достал склянку и щедро полил йодом истерзанные ладони Лени. Пьяных, зажмурясь, тихо заскулил

«Рукавицы нужно одевать»- уже мягче сказал Баранов. Саша был годок, то есть осенью он уходил в запас. У него ни на что не глядели глаза. Надоело все. Он даже не ходил в увольнения. И работал остервенело , чтобы быстрее шло время. Демиденко ценил его. В это время зашел Б.А.

«Ну что, мичулинцы? Уже лечимся!».-весело поинтересовался он.

«Да вот…»- кивнул Саша на разноцветные руки Лени.

«Да, такими ладошками только по заднице хлопать» подытожил Демиденко. Саша криво усмехнулся и ушел. Демиденко стоял и задумчиво смотрел в окно. Кто знал Б.А. тот бы в затих в тихом ужасе. В голове у мичмана зрел новый, обязательно гениальный, нестандартный, с привлечением огромного массива рабочей силы, план. Леня ничего этого знать не мог, поэтому понуро стоял, дожидаясь разрешения своей участи. Нечаянно подняв глаза, он наткнулся на часы:- 14.45. Господи! всего лишь сорок пять минут прошло с начала работ, а столько уже произошло. Бедный Леня! Ему казалось, что пролетела целая жизнь. Внезапно Демиденко обернулся, Пьяных вздрогнул. Он еще не привык к резкостям мичмана. А тот, покопавшись в углу, бросил Лене, какое-то подобие рукавиц, заскорузлых и старых. Эх, Б.А. подведет тебя скупердяйство, подведет!

Вооружившись какими-то блестящими железками, Демиденко бодрой рысью выметнулся из будки-за ним стригунком Леня. «Захвати кувалду»- на лету бросил мичман. Леня с трудом понял, что это адресовалось ему.

Кувалда жила в будке в углу. Это была старая заслуженная кувалда. Кувалда-ветеран. Ее необычайно прочная ручка была длинна и отполирована десятками матросских рук. Она уважала только силу. Леня потащил ее двумя руками. Для кувалды это было оскорбительно. Она привыкла путешествовать на крепком плече парня из боцманской команды, а тут волоком! Кувалда, изловчившись, дала Лене по ногам. Леня взвыл от боли и злости, но вызвать кувалду на дуэль не успел-раздался индейский клич Демиденко. Ему требовались Леня и кувалда. Демиденко стоял, уперев руки в бока, у старой кучи тросов. Видавший виды матрос, увидев эту картину, вздрогнул. Не только простой матрос, лиходей из боцманской команды вспомнил бы свое розовое детство и маму. Но для Лени опять все было фиолетово. Он и кувалда стояли рядом у Демиденковской ноги и ждали команды. Б.А. решил срастить тросы. Для непосвященных скажу, что это макроме из тросов и вплетаются они друг в друга с помощью нехитрого инструмента- свайки.

Свайка, это вроде массивной, сужающейся книзу лопаточки, очень прочной и тяжелой. К свайке в комплект полагается уже знакомая нам кувалда и физическая сила. Если физической силы не хватает, то подключают лебедку. Что заставило Демиденко в качестве физической силы привлечь Леню, остается загадкой. Демиденко решил сплести огон.

Огон- это петли на концах кусков тросов. Трос, когда он кусок, это просто трос, он никому не нужен. Его даже шоферы в гараж не украдут. А когда он с двумя петлями на концах, это уже строп. И он нужен всем. Охотников на него много. Его можно даже выгодно сбыть стройбату, так как на стройке это первейшее дело, а плести могли их единицы. Мичман Демиденко огоны плести мог.

Распустить трос на металлические волокна он с Пьяных распустил. Трос был старый, колючий. Его бы выбросить, но мичман, да еще главный боцман, это образ жизни, это судьба. Чтобы что-то выбросить! Ни-за-что!

Наступил черед сплести огон, и заплести окончания волокон в тело самого троса. Для этого нужно поддеть свайкой металлические нити троса и просунуть свайку как можно дальше. Здесь и нужна кувалда. Бить нужно по свайке сильно, но аккуратно. Затем повернуть ее, чтобы образовалось свободное пространство в нитях, в которое нужно просунуть металлическое волокно диаметром сантиметр или толще и потянуть тоже очень сильно. Вообщем, кругом нужно сильно ударить, сильно потянуть. А тут Пьяных! С Демиденко нынче определенно что-то стряслось. Зато, если все сделать правильно, получается, если этот термин можно применить к многокилограммовому тросу, изящное плетение. Макроме, одним словом. Эстеты в приступе вдохновения могли еще распустить пеньковый канат и оплести им захваты огона. Получалось красиво, удобно. Но это если приступ. Его нужно стимулировать.

Работа продолжалась. Демиденко приладился на кнехте, запустил свайку, выровнял ее. Здесь нужен был короткий, точный, сильный удар кувалдой. Тогда свайка послушно войдет в тело троса и разомкнет плотный свиток. Но это если коротко, точно и сильно. Рядом стоял Леня и безучастно смотрел на манипуляции мичмана. Его боцманские работы явно не вдохновляли. Увлеченный работой мичман, забыв с кем он имеет дело, сказал коротко: «Бей». Леня, подтянув дареные рукавицы, напрягся, зажмурился и ударил… прямо по рукам Демиденко. И так точно, в аккурат рядом со свайкой. Свайка удивилась, но ничего не сказала. Сказал все Демиденко. Нет, рева быков не раздалось, наоборот. Была полная тишина, Мичман, согнувшись пополам, зажав запястья в коленях, терпел молча. Только слезы, лившиеся из глаз, показывали, что это ему стоило.

Кувалда решив, что на сегодня с нее хватит, выскользнула во время удара из ручонок Лени, долбанула по рукам Б.А. и, избегая расправы за содеянное, прыгнула с пирса. Красиво так прыгнула, описав дугу рукояткой.

Инцидент не остался незамеченным. Подошли рядом работающие. Мичман к этому времени справился с болью и обратился к Саше Баранову с одним словом: «Гони». Старший после Демиденко понял все. Мгновение, и Леня осознал, что он висит, поднятый чьей-то крепкой рукой, еще миг, и он почувствовал все прелесть передвижения по воздуху. Летел Леня, погоняемый Сашей, быстро. В считанное время они добрались до дебаркадера. Мичман Некрасов даже убежать не успел. Своим мичманским чутьем он уловил, что его ждут неприятности, но чтобы так быстро… Он прыгнул в свой вещевой трюм, чтобы переждать волнующий момент передачи, но не успел. Ботинок Баранова не дал захлопнуть крышку. Саша был также лаконичен, как и Демиденко.

«Забирай»- только и сказал он. Потом помолчал и добавил: «Он нас всех погубит».

«А вам меня не жалко?»-изнутри баржи поинтересовался Некрасов.

«Нет»- жестко сказал Баранов: «Нужно было смотреть на базаре».

Мичман взорвался: «Где я вам специалистов наберусь!»

Саша помолчал, потом добавил: « Забирай, белил добавим, цинковых».

Мичман по тону вопроса проявил живейший интерес к белилам. Еще бы! Белила, цинковые! «Сколько банок?»- быстро поинтересовался он.

«Пару » -отреагировал Александр.

«Мало» -обнаглел Некрасов, находясь в спасительной безопасности трюма.

«Хватит»- стоял на своем Саша.

«Жизнь дороже, уже без рук остались»- хихикнул старшина команды.

Саша включил командирский ресурс: «Еще банку и все».

Некрасов понял, что больше боцман не даст, но на всякий случай решил поклянчить еще:

«Ты представляешь, что я буду делать с ним»- так, формально, спросил он Сашу.

«А мне-то что, продашь кому–нибудь»- холодно сказал Баранов. Некрасов помолчал, потом просящим тоном сказал: « Дай немного сурика, я его мастеровым отдам, а Пьяных впридачу».

У него уже созрел план. «Идет, только полведра»- ответил Саша.

«Сухого! Порошком!»- еще не веря своему счастью, высунулся наполовину из трюма Некрасов.

«Сухого»- буркнул Саша. Ему жалко было сурика, но в глазах стояло перекошенное болью лицо Демиденко.

Леню вернули мичману Некрасову. Но мичман даже не вспомнил про стоявшего рядом во время торга Пьяных. Он помчался за Сашей Барановым в боцманские трюма и вожделенно протягивал туда шею. В трюм его боцман не пустил, но выдал банки и точнехонько отсыпал полведра сухого сурика.

«Добавь немного»- уже жалобно попросил Некрасов Баранова.

«Перебьешься»- сухо отчеканил Саша.

«Жила» -миролюбиво ответил Некрасов и отбыл восвояси. Сделка состоялась!

Ужин на базе проходил оживленнее обычного. Не считая скорби по травме мичмана Демиденко, народ потешался над молчаливой, больше чем обычно, боцманской командой. Интересовались, остались ли у их в наличии ломы, кувалды. Те быстро поужинали и, сославшись на дела, ушли. Но хихиканье продолжалось.

Мичманов позвал к себе инженер- механик. О чем они совещались, не знаю, но возвращаясь от него, мичманы пересмеивались. Пакость какую-нибудь придумали, не иначе. А чего про Леню не спрашиваете? Сразу скажу, ничего с ним не случилось. Ошарашен был, конечно. Выручили ободранные руки, так как задействовать его на различные приборки и работы не стали. Он попробовал выйти на меня по проблемам комсомольской работы, но неудачно: я его обгавкал. Остаток вечера он просидел у телевизора. Отбой прекратил его мучения.

Следующий день был таким же, как и предыдущие. Служба довольно монотонное дело: день идет за днем, месяц за месяцем. Я на своем буксире Бук-277 обеспечивал команды спортсменов горючим. Так и сегодня. День закончился и слава Богу. Подтягиваю понтон к пирсу, бочки завтра выгрузим на физзарядке. Разминая затекшие ноги, иду к вахтенным больших катеров поздороваться. С ними стоят боцманы и о чем-то горячо совещаются. Увидев меня, почему-то резко оборвали разговор и спрятали глаза. На мой вопрос: «Чего затихли?» замялись как-то и разошлись. С чувством тревоги я пошел докладывать о прибытии. Пока шел к дебаркадеру, мне встретились несколько человек, но, как-то скомкано пообщавшись, спешили уйти. Мне стало не по себе. Тревоги добавил наш старый знакомый мичман Некрасов заступивший дежурить. Выслушав доклад о прибытии он, как-то пряча глаза, сказал, чтобы я шел, ужинать, а потом зашел ознакомиться с приказом. Удивляясь на его душевность по поводу ужина, я поинтересовался насчет содержания приказа. Некрасов, кося глазом в сторону, сказал, чтобы я все-таки поел, а уж потом разбираться с бумагами будем. Чего решать дела на голодный желудок. Человек я эмоциональный, да еще голодный. Помощник дежурного, механик с МДК (малый десантный корабль) как-то боком, неловко, выжался из рубки дежурного и пропал. Я понял, что меня ждет какая-то гадость, и решил достать мичмана. Видя, что номер с ужином не проходит, он долго копался в бумагах, потом достал четвертинку папиросной бумаги. Какая-то далеко не первая копия.

«Я тебя предупреждал, чтобы сначала поужинал»- заботливо проворчал Некрасов. Заранее не веря в человечество, я прочитал первые строки. Они впечатляли. Суть сводилась к тому, что матроса Пьяных определить матросом в группу малых дизельных катеров и зачислить в отделение мотористов. С упоминанием ответственных за все это дело: мичмана Спицина и старшины первой статьи Гришина. Подлянка для меня была двойная: мало головной боли с ним на катерах, так и в отделении я должен с ним заниматься денно и нощно. Это в нашем элитном отделении, где почти все спецы были со среднеспециальным водным образованием, и успевшие поработать на транспорте на гражданке. Каждый мог обеспечивать любой катер группы, разбирался в дизелях. Нас уважали, и вдруг такое. Я мысленно представил несколько пар укоризненных глаз своего подчиненного состава и явно услышал шепот: «Что же ты, командир, лопухнулся!». Непроизвольно сел на край дивана и опустил руки. «Виктор, ты в порядке, водички не дать»-участливо поинтересовался Некрасов, поблескивая глазками. Вот и верь ему. Чтобы запустить Леню в нашу группу! Этого просто не могло быть. Почему я гадко хихикал, потешаясь над несчастием других, где уже наследил Леня. Да, воистину смеется тот, кто смеется последним.

«Ну, командир, ну удружили»-только и выдохнул я. –«За что вы нас так».

«Виктор, ты же знаешь как я вашу группу уважаю» -самозабвенно начал Некрасов.

«Да я за вас…да я для тебя…»-он запнулся в порыве душевной щедрости, оттянул пальцем воротничок и продолжил : «Да вы для нас… Во!».

Некрасов руками описал в воздухе что-то бочкообразное и выдохся.

«Да чего ты расстроился! Не подпускай к двигателю, дай ему швабру. -лживо уговаривал меня старшина базы. В последствии выяснится, что швабру Лене нельзя было доверять тоже -он ее утопит.

«И вообще: подпиши, что ознакомлен, и иди, поешь, на тебе лица нет, осунулся. Каково одному работать на таком катере»- блажил наш дежурный, понимая, что все уже позади.

« Спицин знает?»-напоследок поинтересовался я, разрывая ручкой бумагу, ставя свою закорючку, чем окончательно привел Некрасова в замечательное настроение.

«Завтра узнает, С утречка, на построении»-заботливо сказал Некрасов.

«Ну внимательный же Вы, командир! Сил просто нет»-выдохнул я

«А как же»- по-новой заблажил Некрасов: «Я вообще мог ничего тебе не говорить, приказ есть приказ, выполняй и все тут. Но для меня моральная обстановка на базе важна»

«Да все будет нормально, Виктор» -продолжал в ударе фальшивить мичман. «Осенью придет молодежь сам выберешь(вот заврался!)».

«Обещаю! Ты меня знаешь. (еще бы, мне ли не знать)- продолжал мичман, незаметно для глаза подталкивая меня к выходу. Чтобы окончательно сменить затянувшуюся пластинку он бодро прогорланил на камбуз дежурному: «Володя покорми Виктора, человек весь день голодный! Совершенно не заботимся о людях!».

Сил моих досматривать этот спектакль больше не было. Я поплелся на камбуз. Дежурный по камбузу, Володя Муконин, командир отделения мастеровых, по- царски отвалил мне картошки с хеком. Он весь лучился, не скрывая радости. Ведь Пьяных должен был свалиться ему вместе с суриком. Ан как дело обернулось. Вот Некрасов, вот злодей, из-за сурика так подставить(ему же сурик было жалко отдавать). Если бы я проинтуичил! Да у меня этого сурика в заначке! Эх! Спицин тоже хорош, все проворонил. Я ведь его предупреждал: « А вдруг? Нужно быть готовым ко всему».

А он в ответ: «Ты что, Виктор охренел, к нам да такого обормота! Да я, да мы!».

Вообщем, ухватим бога за бороду. Ухватили, называется. Все это проносилось у меня в голове, пока я механически жевал картошку с рыбой. Затем я распрямился и увидел перед собой…Леню Пьяных. Когда он зашел на камбуз, я не слышал. Он сидел в своей излюбленной позе: подперев под подбородком кулачками свою огромную голову. Глаза его лучились.

Я смог только прохрипеть: « Уйди».

 

Завтрак прошел стандартно, без шума. Утром все едят без аппетита, если не работали на каторжных работах вроде боцманских затей. Впечатлений еще никаких. Сорок граммов масла, два куска пшеничного хлеба, кружка чая и ты готов. Кашу, в основном, пшенную или перловую, ели, если сильно проголодались. А кто с утра голодный. С остатков можно было держать подсобное хозяйство.

В девять часов начиналось построение. Стенка на стенку, так шучивали мы. Действительно, выстраивался строй срочной службы. Напротив офицеры и мичманы. Их было много, иногда они перевешивали численностью. Начинался июль, была близка подготовка к дню ВМФ. Это чувствовалось в какой-то нервозности. Всем требовались люди, а где их взять. Поэтому мичманы, как старшины команд, ревниво следили за своими подопечными, чтобы их не умыкнули на сторону.

Леня Пьяных стоял с края нашей группы и ликовал. Это было видно по его порозовевшей физиономии и по тем взглядам, которые он бросал на своих, еще не определенных однопризывников. Леня Спицин стоял, нахохлившись, как большая птица. Чувствовалось, что на душе у него кошки скребли. Еще бы! мы же сейчас его к ответу призовем.

Прошли необходимые по случаю построения утренние молитвы. На удивление миролюбиво и коротко. Строй рассыпался. Это время, когда утрясаются недосказанности, вводятся коррективы на то, что было сказано, а то и вовсе отменяются только что прозвучавшие распоряжения. Суета, одним словом. В это время Леня Пьяных, перейдя на строевой шаг, подпечатал к Лене Спицину, который хотел провалиться сквозь землю. Это ему никак не удавалось, а Леня четко произнес: «Товарищ мичман. Разрешите представиться. Матрос Пьяных. Представляюсь по случаю направления к вам в подразделение для дальнейшего прохождения службы». И лихо козырнул. Леню Спицина хватил столбняк. Таких докладов он не слышал. Да любой бы напрягся, но навряд ли вспомнил. Мы же не строевики, а рабочие люди. Лишний раз лапу к уху не поднимали.

Все на пирсе как-то тихо ретировались, и мы остались одни со своим позором. Леня Спицин, окончательно растеряв остатки хорошего настроения, рыкнул, чтобы мы шли по работам. Нечто не понимаем, решили мы и побрели по направлению к причалам. Теперь уже Леня Пьяных с нами.

«Виктор, останься»-это меня Леня Спицин окликнул.

«Ты как?»-участливо спросил он меня.

«Уже отошел, а вчера на стенку лез»-ответил я.

«И чего будем делать?»-больше себя чем меня спросил мичман.

«А я знаю, поживем –увидим, сделает какую-нибудь аварию или ЧП, тогда уберут»- буркнул я.

«Ты посмотри за ним»-просяще произнес Леня. Я хотел огрызнуться, но решил, что не стоит портить отношения из-за этого недотепы.

Наше внимание отвлек идущий неровной иноходью наш милейший Николай Петрович Сутугин. Он прослужил верой и правдой больше 35 лет, из них большую часть начальником водной базы, и совсем недавно стал гражданским человеком. Его отправили в отставку. Поэтому всю кипучую деятельность он направил на развитие профсоюзного движения гражданских лиц ЦСК ВМФ, лидером которых стал. По совместительству встал на капитанский мостик ПСК-121. Это была судовая единица, переделанная из речного «Москвича» в прогулочный вариант. Данный транспорт был в нашей группе, и дружить с нами у теперь уже гражданского Н.П. был прямой интерес. И вот досада. Он опоздал на утренний развод, которым руководил много лет. Что поделаешь, гражданский человек. Его тревогу можно было понять. Оказывается, вчера он выходил с буйными административными работниками какого-то управления. Они славно погуляли. Нахрюнили и ушли. А кому убирать? Вот этот вопрос и терзал нашего Сутугина. А на пирсе стояли только Спицин и я, да и то мне подсказывал инстинкт самосохранения, что слишком долго стою.

«Леня, что развод закончился?»- запыхавшись, как бы между прочим, произнес Сутугин.

« А то Вы, Николай Петрович, не знаете и не видите после стольких-то лет службы»-мысленно съязвил я, тем временем набирая крен в сторону. Спицин молчал.

«Леня, а как же я?»- опять, но уже грустно спросил Н.П.

«А я что, людей распределили»-не менее печально ответил Леня, с тоской посматривая в сторону БУКа, стоящего на дальнем причале. В кармане у Лени торчала свежая газета. Н.П. бросил на меня откровенно алчный взгляд, но вовремя сообразил, что это может закончиться для него полным крахом. Напрягать меня, как зам.старшины группы на уборку катера! Это было бы слишком.

Н.П. решил играть роль юродивого до конца.

«Леня, может кого-нибудь перебросишь?»- взывал к сочувствию глухого к стенаниям Леонида Спицина еще не сдающийся Сутугин.

«Да где я Вам людей возьму, Николай Петрович»- уже резко ответил мичман Спицин, которому эта канитель явно начинала надоедать. Он сделал несколько решительных шагов к трапу с намерением покинуть пирс. И тут Сутугин стал прежним Николай Петровичем, которого мы любили и уважали.

«Такая-то мать…( еще чего-то долго произносил, я сразу и не вслушался), был Сутугин капитан третьего ранга все уважали, а вот как одел вот эту хрень»-он дернул себя за рубашку навыпуск(гавайский вариант-50 годов), «так сразу в г…о превратился. Ха, вашу мать!» -не прислушаться к такому спичу, это не уважать себя. Естественно мы притормозили.

«Что будем делать? Виктор»-молвил Спицин: «Неудобно как-то, обижаем мужика». Я это и сам понимал. Глядя в сторону пирсов, молча показал рукой на…,конечно же, на Леню Пьяных. Ну кто из нормального народа будет маячить на территории после развода на работы? Только самоубийца или только Леня. Он стоял даже не в берете, а в бескозырке, повернувшись грудью к акватории порта и вдыхал воздух. Леня по своему обыкновению грезил. Что поделаешь:

«Он хотел стать дьявольским моряком…». Его даже не пугало, то, что он стоял в опасной близости от боцманской будки. Нелюди из боцманской команды и не таких леней хватали для своих бездонных трюмов. Вообщем, Леня мог на безлюдье стать ходовым товаром. Спицин молча проследил за движением моей руки и на его лице изобразился животный ужас.

«Ты что Виктор! Это же Сутугин, за что ты его так»- вдруг ударился в моралистику Леня. Я посмотрел в сторону Н.П. Тот застыл на последних аккордах своего мунковского крика в позе кин-дза-дза. Вытягивая из себя последние, надрывающие душу аккорды, вроде «Ха…»(ну и так далее) он присел на коленях и в отчаянии развел руки. Да так и застыл. Конечно, мне было жалко Николая Петровича.

«Тогда я»-фальшиво вздохнул я. В глазах Спицина начала затухать мечта о свежей прессе в тишине уютного салона БУКа. Человек слаб. Он стряхнул с себя это секундное наваждение в виде страдающего Сутугина и уже бодро, нарочито громко сказал: «Ну ты там поконтролируй обстановку, Виктор. Перебрось Пьяных на ПСК. Скажешь, что я распорядился. Ежели что, ну ты знаешь где меня найти». Даже я, видавший все виды наглости во всех ее измерениях, и то на мгновение оцепенел. Вот это да! Вот это подход к распределению административного ресурса!

Очень довольный собой, Леня Спицин отправился к дальним пирсам. Он даже не обернулся. Он был уверен, что по его спине растекается лелеем благодарный взгляд Сутугина Н.П. Но ведь и тот не был бы капитаном третьего ранга, хоть и в отставке. Преодолев минутное замешательство и, поверив, что все это явь, что он располагает дармовой рабочей силой, Н.П.Сутугин прокашлялся и как-то боком сказал: « «Виктор(ударение на последнем слоге), ты знаешь, профсоюзы такая вещь, никогда этим не занимался. Столько у них накопилось работы, а делать некому, все сам, все сам. Ты уж тут посмотри, а я мигом…». Куда мигом, что мигом, во что посмотреть я уже не вникал. Хихикнув про себя, пошел взнуздывать Леню.

На Леню уже полным ходом шла охота. Ничего удивительного. Стоит всеми брошенный, можно сказать, бесхозный матрос. Долго стоит: минут 15-20. Его никто не хватился. Значит он, судя по всему ничей. А флот бесхозности не терпит. Все, что не приколочено, тащат к себе по шхерам, а там уже разберутся, что понахватали.

На охоту вышла вообщем-то незаметная популяция мелких хищников. Этот хорек, под 190 см и свыше центнера весом, носом почувствовал беззащитность жертвы. Жертва в это время грезила морем и была «одноногой, одноглазой, немного раненой в живот» и представляла собой легкую добычу. Еще немного и, перекусив Ленину хрупкую шею, его бы поволокли к себе. И искали бы мы Леню где-нибудь в картофельном бункере, занятого вытаскиванием прошлогодних очисток. В оправдание мичман Сморчков, а это был он, наш камбузник, пожимая плечиками (58 размер), невинно закатывая глазки блажил бы, что он не знал, что это наше, а он думал(он еще и думал!), что это ничье. Да заберите ради бога, не будет же он ссориться с такими парнями, как мы, из-за этого. Но дело было бы сделано. Для нас день бы пропал. Но к нашему счастью мичман Сморчков был плохой охотник.

Сытая жизнь на камбузе его развратила, и он потерял древние охотничьи инстинкты. Он вышел на промысел, отдуваясь и фыркая, как стая бизонов. Хорошо, что Леня был глуп как фазан и в приливе страсти не видел и не слышал ничего. Его ничего не стоило увести без силков, то есть сослаться, что он нужнее там, куда его ведут, а ответственность берут на себя. Вообщем, «на дурака не нужен нож». Но Сморчков не подразумевал, что на него тоже пошла охота. Я уже бесшумно шел по вытоптанному следу и готовил для метания томагавк. Сморчков уже явно ощущал вкус солоноватой крови, а Леня в это время самозабвенно пел, подставив солнцу нежное беззащитное горлышко. Сморчков подобрался и приготовился к прыжку. Все его массивное тело напряглось, и мичманские погоны развевались как крылья.

«Сейчас, сейчас…сейчас»-пела мощным дискантом поза Сморчкова.

И тут я нежно коснулся его плечика. «На кого охотимся?»-воркующе спросил я.

«Так это ваш мальчонка?»-трогательно просипел Сморчков.

Его от неожиданности бросило в крупный пот: «А я думаю чего он один, без старших гуляет, а он ваш оказывается. Забавный паренек, мечтательный». Я молча смотрел на него.

«Ну я пошел»- Сморчков пожал мне руку и двинулся размашистым аллюром к своим котлам. Охота не удалась.

Проходя мимо Пьяных, я со словами: «Пошли, Леня» мимоходом положил ему руку на плечо и почувствовал, как он, по- цыплячьи, вздрогнул. Мне показалось, что еще немного, и он бы взял меня за руку. Вспомнились слова одного старого кронштадского мичмана, великого мастера рассказывать, а правильнее травить, именно травить флотские небылицы. Он не матерился, хотя и был великим виртуозом этого слогана, он только восклицал: «Набрали детей на флот!».

Вот эта фраза мне и вспомнилась, когда я вел Леню на разгребание авгиевых конюшен. Ему бы еще в доме пионеров или в клубе моряков, речников и полярников тематические вечера проводить, а не салоны убирать.

Я провел Леню по катеру не с целью ознакомить с теорией устройства судна, а показать места, где хранятся его предметы труда: швабра, ведра, порошки и прочая чистящая нужность, и также места общего пользования. Салоны явно нуждались в уборке. Коротко объяснив Лене, что нужно делать, я, поднимаясь из нижнего салона, бросил ему, чтобы он открыл окна в салоне, а то задохнется. Чувство бдительности изменило мне в это утро.

Когда я вышел на пирс, то увидел, что моторист катера «Чайка» разворачивает пожарные рукава с явным намерением сделать большую приборку. Здесь нужно отвлечься на минуту и рассказать об этом мероприятии.

Приборка на флоте –это культ. Ввиду большой скученности народа на малом пространстве это просто необходимо. Но, как и положено, это очень быстро приобретает поверхностные формы. В помещении - это влажный пол. То есть достаточно аккуратно растянутой тряпкой провести мокрый след, и ты реализовал влажную приборку. На катерах еще проще: главное, чтобы лилась вода, и была суета. Нет милее картины для военно-морского сердца, когда бьют струи воды из брандспойтов, низвергаясь на палубу и разбиваясь на мельчайшие брызги, создавая радугу. А воины в закатанных штанах возят швабрами по палубе, гоняя воду. Поэзия! Это ничего, что подчас вода льется из закрепленного пожарного рукава на рубке, а народ давно уже дожидается время, когда можно будет закончить весь этот водоворот.

Нечто подобное замыслил моторист катера «Чайка», Мишка Корчагин, в простонародье Мишель. Мишель раскатывал белоснежный пожарный рукав и что-то бубнил себе под нос. Непосвященному в тонкости подобных манипуляций невдомек причина хандры Мишки, а она, причина- на поверхности. Рукав после приборки стирать и сушить нужно, так как он должен быть сухой и белоснежный. Почему сухой понятно, дабы не сопрел, а вот почему белоснежный? Получаем их с завода зелеными. Опять же флот. Традиция. Нет зеленого цвета на флоте. Для этого шланг стирают в слабом растворе хлорки и добиваются белого цвета.

Отвлекся. Скорее всего, Мишку кто-то напряг на эту деятельность, ибо по своей воле…да какая такая своя воля может быть у матроса! Да еще на работу! Вот Мишель, кляня судьбу-злодейку, скорее всего представленную в лице командира катера растягивал пожарный рукав по причалу.

Я посочувствовал другу, но не сильно, так как его скорбные действия совпали с моими практичными планами. Леня-леней, а катер мыть нужно. То есть тоже раскатывать свои рукава, запускать двигатель, одним словом та же процедура, на которую сегодня запал Мишка. Пропустить ее было грешно, и я запросил Мишеля попользоваться его помывочным комплектом.

Мишка согласно кивнул головой и нырнул в люк машинного отделения. Судя по сдавленному мычанию донесшемуся из преисподней (сурдоперевод-машинное отделение) он потребовал какую-то мзду. Ну, это потом разберемся.

Взревели дизеля, потом взвыла пожарная помпа, затем вылетел Мишка из люка, схватил брадспойт и прежде чем он (брадспойт, конечно, не Мишка) лопнул с натуги, изящно пустил струю( опять же не Мишель, а брандспойт). Я залюбовался виртуозной работой друга, но тут меня дернул за рукав наш матрос Вася Калганов. У него не запускался двигатель на нашем же катере РБЗ. Вася отслужил год и мог ходить по территории без особой опаски быть уведенным с арканом на шее. Но он был прагматик и лишен различных иллюзий, как Леня, и ходил на всякий случай известными только ему тропами. Поэтому он и вырос внезапно, если можно так сказать о 197 сантиметровом воине.

Вот эдесь-то я попался на отсутствии бдительности второй раз. Забыв, что за болячка осталась на ПСК, я пошел с Васей к его кладбищу кораблей, рассуждая о привратностях четырехцилиндрового четырехтактного двигателя довоенного производства. На ремонт этот движок порядочные организации не брали. Больше того издевались, предлагая из металлолома собрать аналог. Вот и флегматичного Васю этот двигатель прогресса довел до конвульсий. Он был готов утопить РБЗ, но вся проблема была в том, что его нельзя было утопить. А нельзя утопить - нельзя списать. Нельзя списать-значит действующая судовая единица, извольте обслуживать.

Этот катер, действительно, нельзя было утопить. Он был сварен из герметических емкостей. Даже дно было двойное и заваренное наглухо. Ржавчина его не брала. Он, вероятно, был довоенной постройки и предназначался как моторизированная завозня с крейсеров и линкоров. То есть для перевозки большого количества личного состава с борта на берег и обратно. Вместимости был колоссальной.

Как такой РБЗ попал в Москву, было загадкой. Мы спрашивали аборигенов из сторожей центрального здания, кочегаров из котельных. Те только прищуривали выцветшие от старости глаза, шамкали беззубыми ртами и вспоминали, что когда они приходили после семилетки устраиваться на водную станцию наркомата ВМФ, этот РБЗ уже был. Мы зашлись от тихого ужаса и прекратили поиски даты его дня рождения и стали обращаться к нему на «Вы».

Это был безобидный работяга РБЗ. Он, в основном, служил поплавком для всяких соревнований на воде, но иногда в минуты напряжения с плав.средствами его куда-нибудь отправляли. Прощались с ним как с уходящим в автономку. РБЗ был бы не так заметен, если бы не колоритная фигура Васи Калганова. Как я уже сказал, он был 197 сантиметров роста и довольно крупным. А РБЗ управлялся с открытого мостика (платформочка, на полметра выступающая над днищем) маленьким штурвальчиком. Вот и представьте себе Васину громадину, стоящую на таком мосточке с маленьким штурвальчиком в руках. Штурвальчик был хромированным и отчаянно блестел. Годы его не брали. Так уж получилось, что для нормальных людей штурвальчик приходился на уровне груди и управлялся с ним рулевой легко. Васе же штурвальчик приходился на самое пикантное место брюк: там, где должна быть ширинка. Но ширинок на флотских брюках не полагалось и получалось, что плывет наш Вася со своим сверкающим цветиком –семицветиком в районе пикантного места, да еще и руками за него держится. Теплоходы, идущие навстречу, его даже гудками приветствовали. Дескать: «привет Мальчишу». Вася иногда блажил насчет замены, когда уж его сильно доставали гудками, но мичман Спицин горестно спрашивал: «Вася, если не ты, то кто?» Все заканчивалось очередными обещаниями, на которых и стоял наш героический ВМФ, а Вася уходил в очередное плавание, сжимая в руках, сами понимаете, хромированный штурвальчик.

Вот мы и пошли к нашей местной достопримечательности. Дело визуальным осмотром не закончилось. Вскоре я и Вася соответствовали крылатому флотскому афоризму: «Уши в масле нос в тавоте я служу в военном флоте». Побежало время. Я вспомнил про Леню, и мне стало нехорошо. Вася остался утихомиривать запустившийся, отчаянно рычащий движок, а я полетел на наш причал.

Здесь нужно остановиться и успокоиться. Еще раз успокоиться и медленно начать повествование.

Леня Пьяных стоял, как старый морской волк, широко расставив свои короткие ноги, вцепившись в брандспойт, поставленный на самое высокое давление. Он нещадно хлестал нашу ветхую скорлупу, так, что от нее летела краска. Лицо Лени было полно вдохновения. Чувствуется, что он совсем недавно нашел хлипкое равновесие с упрямым брадспойтом, который мотал его из стороны в сторону. И, определившись в направлении рубки, он методично разбивал там навигационное оборудование.

Леня мечтал. Он видел себя в боевой обстановке, впереди матросов, борясь за живучесть на судовой единице, которой он, безусловно, командовал. Леня не был в это время на Химкинском водохранилище, он не мыл нашу посудину. «Он был далеко в океане!»

В грезах, сражаясь за задымленные пороховые погреба, Леня уже не видел, как с жалобным звуком слетели и покатились по рубке, а затем в воду, гакобортные огни. Как молил о пощаде прожектор, тщетно стараясь сохранить стекло, поворачиваясь от жестокой струи воды, которая могла при желании разнести саму рубку. Победил Леня- прожекторное стекло жалобно звякнуло, расколовшись, а прожекторный корпус не выдержал свалившегося на него горя и поник головой. Путь воде к токопроводящим частям был открыт. Я мысленно перекрестился, что не запустил двигатель. Но картина была бы неполной, если бы я не сказал, что мощные потоки воды, сливаясь с рубки на салон, не устремились в широкие, как будто для этого случая гостеприимно распахнутые, окна салона. Поток воды даже не журчал от удовольствия, он алчно ревел, низвергаясь вниз, в салон, заливая новенькие кресла и, выдохшись, устремлялся под пайолы в глубину трюма.

Куда отлетел Леня, я не помню. Наверное, я так вопил, что испуганный Мишка меня услышал даже в машинном отделении и сразу же вырубил помпу, потому что шланг внезапно обмяк, а брандспойт стал ручным. Выскочивший из люка Мишель все понял, присвистнул и…, конечно, ретировался обратно, даже защелкнулся, подлец. Но мне было не до него.

Не помня, куда уронил Леню, я влетел в салон и остановился на трапе. Все было впечатляюще. Новенькие желтые занавески, гордость Николая Петровича, намокнув, завяли лютиками. Диваны из кожезаменителя еще изо всех сил старательно удерживали на поверхности воду. Но они слабели, и вода впитывалась в них. Ковровые дорожки превратились в сфагнумовое болото. Вода, довольно журча, растекалась по трюмному пространству, занимая еще свободное место. Странно, но у меня не было ни злости, ни раздражения. Выйдя из катера, я увидел обвисшего на собственном скелете Леню.

«Тащи все наверх сушить»-только и сказал я ему.

А сам пошел на «Чайку» бить Мишку Корчагина. Мишель, тем временем, развесив сушиться злополучный пожарный рукав, свалился в матросский кубрик и, явно довольный собой, попивал горячий чай. Я отобрал у него кружку, мимоходом шаркнув ладошкой по его стриженому затылку, тем самым показав свое отношение к нему, уселся рядом на диван. Мишка, почесав ушибленное место, налил себе чайку, и мы предались разговорам философического содержания. Сколько прошло времени не знаю, но раздавшиеся по палубе шаги, судя по всему судовой администрации, вернули нас к жизни. Изобразив на лице деловую активность, Мишель зашуршал по помещению, я же дематериализовался через другой люк.

Пока я сибаритствовал, Леня развесил несколько занавесок на леера злополучного ПСК. Закрепить их он забыл. Теперь ветер весело играл ими, гоняя по пирсу. Несколько штук нехотя тонуло в воде. Когда я спустился вниз, Леня доламывал крепление очередной занавески. Открутить шарики на краю трубы, чтобы снять кольца занавески он, естественно, не догадался и вырывал их из переборки. Так как он уже расправился с одним бортом, то я не стал его прерывать, только посоветовал все же откручивать шарики. Конец мучениям Лени по разрушению катера положила команда: «Закончить работы, приготовиться к обеду». Ну и ладно. Святая команда. Народ потянулся к дебаркадеру. Уже подходя к нашей плавбарже я увидел Сутугина Н.П. валкой рысью спешащего к ПСК. Оставим его наедине со своими впечатлениями.

Меня прибрали к рукам, обьявив, что сегодня заступаю в 18.00 дежурным по камбузу. То есть на сутки я не был причастен к судовым работам. Быстренько пообедав, я побежал баиньки на всех законных основаниях подольше от всех ПСК, БУКов, и РБЗ. и в это время услышал чихание знакомого двигателя.

Это РБЗ вышел куда-то. Величественный Вася Калганов, монументально стоящий на мостике, выводил его на водные просторы. На корме я заметил мичманскую фуражку. Это был Леня Спицин, который проинтуичил предстоящее обьяснение с Сутугиным и решил, что на сегодня с него хватит. Он позорно бежал с базы под видом обеспечения

Утром, разобравшись с завтраком и накормив нашу беспокойную команду, я решил сходить на БУК. Сбросив беленькую куртку дежурного по камбузу, я пошел к причалам, где на самых дальних границах спрятался БУК-277. Путь проходил мимо растерзанного Леней ПСК. Там ничего со вчерашних времен не изменилось. Совсем недавно гордившиеся собой коричневые кресла лежали в беспорядке на причале, как неуклюжие морские животные на отмели. Их сытые лоснящиеся бока пошли полуголодными складками и превратились в пегие с подтеками. Они сочились водой. Ковровые дорожки как были в спешке выброшены на причал так, покорежившись, и лежали, неровной грудой. Рубка ПСК укоризненно смотрела на меня пустыми глазницами проблесковых огней, а прожектор после поражения его струей воды из брандспойта, так и не поднял головы. Я хотел пройти мимо полного немого упрека ПСК, но показалось, что услышал какое-то движение внутри и что-то вроде возгласа. Тихонько подойдя к дверям салона, я опустился на карточки, глянул вниз. Там были люди.

Боюсь, что описать подобную картину как я ее видел, не смогу. Посередине салона, были подняты пайолы над днищем. Там сидели, опустив ноги в набравшуюся воду, Николай Петрович Сутугин и Леня Пьяных. Судя по ведрам, мирно дремавшим рядом, они решили вычерпывать воду вручную, хотя для этого существовали помпа. Совки, предназначенные для вычерпывания воды из ялов, утицами плавали в черной тихой воде днища, превращенного усилиями Лени в пруд. Одеты два героя были сообразно занятию. Кроме трусов на трудящихся ничего не было. Леня Пьяных сидел как школьник за партой, сложив руки на коленях, на которых была разложена совершенно сухая тряпка. Он влюбленно смотрел на Сутугина Н.П., приоткрыв рот. Это был символ немого восхищения. Николая Петровича, как пить дать польщенного таким вниманием, несло. Размахивая такой же сухой, как и у Лени, тряпкой, сложенной в плотный рулон, он возбужденно рассказывал так, как умел только Николай Петрович. Уж что-что, а держать аудиторию Сутугин мог. Не одно поколение матросов заслушивалось его содержательнейшими монологами на разводах, построениях, смотрах. Особенно были ценны его высказывания после выходных дней, массовых увольнений. Мы узнавали массу интересного о себе, своих родителях, познавали сложные пути нашего рождения, откуда мы, кто мы. Во время огненных речей Н.П., преисполненных болью за наше никчемное существование, у нас появлялось чувство вины за наше появление на свет и так не вовремя.

На все у него были свои суждения, своя присущая только ему специфическая точка зрения. Он, не особенно задумываясь об окружающих, выкладывал ее, дополняя характерными жестами рук. Если это не помогало выразить переполнявших его эмоций, то- и мимикой. Даже самые последние узколобые, стоящие, как правило, во второй шеренге и те после надрывных упоминаний о своих многочисленных родственниках, о их самих и что, если бы была его Н.П. воля, он сделал с ними, задумывались о бренности бытия. Многие начинали физически страдать от того, что вели неправильный образ жизни, не такой, какой предлагал Сутугин. После его выстраданных речей хотелось вместо увольнения идти в библиотеку, взять журнал « Политическое самообразование» и читать, читать…

Ему ли, нашему многоопытному ловцу человеческих душ не завладеть вниманием Лени. Тот уже любил Н.П. целиком, без остатка. Его глазки блестели, он сосуществовал вместе с Сутугиным в его похождениях, переживал с ним все жизненные перепитии, в которые тот попадал. Я даже опустился на корточки, чтобы лучше услышать Сутугинский спич. Это грозило мне тем, что свалюсь им на головы. Вот было бы здорово! Но нужно уважать актера. Поэтому я завис в весьма неуклюжей позе и пытался разобрать выступление Николая Петровича, прерываемого тихими восторженными вздохами Лени. Конечно, Леня Пьяных уже страдал. Страдал, что не жил в те славные времена, о которых рассказывал ему Николай Петрович.

Расслышал я только отдельные фразы, но они были, несомненно, посвящены лихой флотской молодости Николая Петровича, когда он, молодой и красивый, творил чудеса и сам черт ему был не брат. Попробую воспроизвести :

«…И ты представляешь, Леонид!…(наш Леня, паршивец, был для него уже Леонидом)…мы, фрунзаки,(так себя именовали курсанты Ленинградского высшего военно-морского училища им С.М. Фрунзе, готовившего командные кадры для ВМФ) пришли (думаю, что в увольнение на вечер в педагогический или медицинский институт), а там дзержинцы! (так себя именовали курсанты Ленинградского высшего инженерного военно-морского училища им Ф.Э.Дзержинского, готовившего инженерные кадры для ВМФ). Ну, Леонид, мы такого потерпеть не могли, чтобы эти механцы ухаживали за нашими девушками!» Леня вздохнул, ему тоже было неприятно, что зарвавшиеся дзержинцы клеили девушек фрунзаков.

« Но, Леонид, мы, командные кадры, заявили им, чтобы они знали свое место, эти маслопупы, а они… а они…ты представляешь, Леонид, нас посылают. Ха! Ты представляешь, Леня, меня, старого моряка! (нужно сказать, что Н.П. воевал, и учиться его направили перед окончанием войны) Какой-то там дзержинец, меня, фрунзака!»

Тряпка летала в воздухе, иногда в опасной близости перед Лениной физиономии. Николай Петрович возбуждался, его речь становилась отрывистой, изобиловала междометиями.

«Такая- то мать!» звучала все чаще, соревнуясь по численности упоминания только с междометием «Ха!» Я всегда вздрагивал от его победоносного, жизнеутверждающего клича «Ха!». Так и в этой неудобной позе я дернулся и действительно чуть не скатился вниз по трапу. Пока как краб я пятился и устраивался удобнее, то пропустил часть захватывающей встречи фрунзаков и дзержинцев, в которой, несомненно, играл главную роль Сутугин, что подчеркивало его грозное размахивание, слава богу, сухой еще тряпки. Леня светился, он все переживал наяву. Он готов был вместе с Н.П. гнать зарвавшихся дзержинцев до их пажеского корпуса (общежития), чтобы проучить этих БЧ-пятых (электромеханическая боевая часть), чтобы они уважали мостик.

«Ты знаешь, Леня, началась драка, в ход пошли палаши(прообраз офицерского кортика, которые носили морские курсанты после войны). Конечно не наголо, но плашмя я огрел какого-там по заднице. А он, Леня! Он разворачивается и меня по зубам! Меня по зубам!».

Леня сьежился, он никак не ожидал, что его авторитету так банально вмажут по челюсти. Но Сутугин с горящими глазами заново(думаю, в который раз!) переживал свою трагедию. Вообщем, переведя на более или менее сносный язык травлю Сутугина я понял, что под визг воспитанниц института благородных девиц смешались в драке два совершенно одинаковых военно-морских училища, только одно инженерное, другое командное. Такие байки, обросшие всякими небылицами как днища старых кораблей ракушками, передаются из поколения в поколение курсантов и военнослужащих ВМФ. Что сделаешь, травля на флоте, да если еще талантливая, очень ценилась. Н.П. в этом весьма преуспел. Я устроился удобнее, чтобы внимательнее вникнуть в конфликтную ситуацию двух училищ. А Николай Петрович гремел:

«Конечно Леонид, все бы закончилось миролюбиво. Ну, набили бы друг другу морды и разбежались, так как ясно было, что уже позвонили в училища, что едут дежурные офицеры с караулами. Все обычно, стандартно, увольнение прошло не зря. Но мы никак не ожидали, Леонид, что эти вертихвостки (вероятно, студентки, не профессорско-преподавательский состав института) пригласили на вечер общевойсковиков (думаю, что это были курсанты Ленинградского командного общевойскового училища, пехотные кадры) Это было уже слишком, Леонид. Эти сапоги (так моряки в минуты нежности зовут военнослужащих сухопутных войск, на что те взаимно отвечают - «шнурки») пришли в институт, где мы проводим увольнение.( Это обычная закваска для традиционной травли: драка флота и армии)».

Если бы эту хрень рассказывал кто-то другой, я пошел бы по своим делам, но вел канву Николай Петрович, а перед ним сидел в восторженном молчании не циник Гришин, а Леня Пьяных и по- щенячьи взвизгивал. Пропустить это было нельзя. Поэтому я подвесил попу на переборку, подпер подбородок руками и решил все это дослушать. Николай Петрович словно почувствовал расширение аудитории и гремел как трибун. Под его красноречивый монолог сухопутные курсанты были быстренько спровоцированы на драку и в воздухе мелькали не только морские палаши, но и армейские ремни. На помощь воюющим сторонам прибывали пополнения, и побоище выплеснулось на улицу. Дело закончилось прибытием комендантской роты, которая усмиряла бунтарей залпом в воздух. После чего прибывшие начальники училищ построили вверенные им войска и развернули их по казармам. Я вздохнул, похоже, теряю время. Это побоище интерпретировалось еще в Кронштадте и в зависимости от того кто это рассказывал, менялись субьекты участия. Я это знал даже в Горьком, когда наше речное училище (была военная кафедра) в пятидесятых годах схлестнулось с зенитно-ракетным училищем на набережной, то тоже вызывали комендантский взвод.

Но если вы спросите любого рассказчика, когда это происходило и не дай бог усомнитесь в правдивости, бог мой, что будет! Рассказчик немедленно замолкнет, разотрет окурок о каблук. Тереть будет вызывающе долго, явно рассчитывая на сочувствующих, а они окажутся обязательно. На тебя обрушится ор недовольных, а рассказчик, наслаждаясь произведенным эффектом, будет долго кочевряжиться прежде чем начнет заливать снова. К работе наши военморы еще не приступили.

Чтобы не спугнуть продолжающего самозабвенно травить Сутугина, я как краб, выпятился на пирс через дверь фальшборта, открыв ее(дверь) чем пятился и уперся во что-то. Этим «что-то» были ноги Лени Спицина, который обалдело следил за моим нестандартным движением. Его вопрос я упредил, прижав палец к губам, а другой рукой ткнул в салон. Леня понял все.

На службе только создай нестандартную обстановку, сразу будут втянуты все. Вот и Спицин, мичман, постарше и поумнее, но и тот тут же встал на четвереньки, снял мичманку, чтобы не мешала и уже проверенным мною способом передвижения двинулся к салонным дверям. Там он просунул голову в проем и затих. Очень скоро, судя по мелко затрясшемуся заду Спицина, я понял, что он беззвучно хохочет. А так как спицинский зад обессиленно привалился к косяку двери, стало ясно, что он выдохнулся и разрыдается сейчас на полную мощь. Этого допустить было нельзя, и я постучал ему по попе, чтобы он сворачивался. Ленин поп явно нехотя дал задний ход и выбрался на пирс. В аналогичной позе стоял и я. Леня почему-то не спешил принимать вертикальную позу, а продолжал беззвучно хохотать, вытирая слезы. Спектаклик удался на славу. Кому бы еще показать? Я развернулся, а напротив нас стоял, раскрыв рот и округлив глаза, совсем молоденький вахтенный. Для него тоже было неплохое зрелище двух ползающих на четвереньках флотских особей. Наконец мы распрямились, отошли в сторону и вволю дохихикали ситуацию.

По возвращению на дебаркадер меня ждал сюрприз: подменили с дежурства. Быстренько напитали только что сварившимся борщом и отправили с окончательно ожившим после работы с Леней Пьяных Демиденко в Хлебниковский затон к речникам за какими-то боцманскими причиндалами. Мой послеобеденный отдых накрылся медным тазом. В Хлебниковском затоне мы загрузились немыслимым количеством боцманских запасов, после чего Борис Алексеевич предложил нам пооколачивать груши, то есть отдохнуть, а сам пошел укреплять дружеские связи с речным флотом. Укреплял он их долго. Возвратился с покрасневшей лысиной и в прекрасном расположении духа. Было видно, что встреча прошла в теплой дружественной обстановке. После чего взяли курс на базу с небольшой паузой возле речного вокзала, где Б.Н. пользуясь тем, что время ушло за 18.00, быстренько спрыгнул на берег, взяв с меня слово, что все я сдам его орлам. Орлам так орлам нам без разницы. Что спать, что дрейфовать лишь бы меньше качало. Тем более время шло к 19.00, и я рассчитывал, что не попаду ни в какую нештатную ситуацию на базе в виде подмены наряда или еще чего-нибудь.

Подходя к пирсу, я увидел, что возле ПСК стоит наш новый командир базы, Кожин В.Н. Возле него в потерянной позе стоял Спицин и, судя по его выступившим лопаткам, ему влетело крепко. Кожин был мужик серьезный и сердитый. Мне встречаться с ним совершенно не хотелось и, завалив буксир на левый борт, я пошел прямиком к боцманской будке. Не тут- то было. Только я ткнул буксир носом в берег и хотел смешаться в толпе набежавших боцманят, как примчался запыхавшийся рассыльный с причала и сказал, чтобы я быстренько летел к Кожину. При этом он закатил глаза и сказал, что он злой как барбос.

«Вот она доля»- думал я, надев бескозырку и летя по пирсу: Одновременно в голове пролетело, профильтровалось все, за что могли бы надрать задницу. А что надерут, я не сомневался. С чего бы мне тогда кросс сдавать. Мой бравый доклад не был выслушан. Кожин был в ярости. Он даже говорить толком не мог. Спицину он уже все, вероятнее всего, сказал. А тут еще я со своим буксиром. Не мог Демиденко часик лишний посидеть с братьями по ремеслу. Из резкого отчета Кожина я понял, что чистят нас за ПСК. Я начал обьяснять, что извиняйте, у нас там вольноопределяющая команда в лице капитана Сутугина…

И вдруг: «Прекратить разговоры! Распустились!».

«Когда это я распустился»!- В глазах разлилась злая чернота.

«Это ты мне! Из-за двух бездельников! Ах, ты!»-пронеслось в голове.

Я набрал в грудь воздуха, чтобы высказать отношение к бывшему капитану третьего ранга Сутугину и к нынешнему капитану третьего ранга Кожину в, частности, что нужно сначала разобраться в ситуации. Вообщем, в такие минуты я мог многое сказать, но тут увидел страшные глаза Спицина и кулак из-за спины. Я понял, что нужно молчать. И молчанием спас ситуацию. Оказалось, что назрело обеспечение кого-то влиятельного учреждения. Мест потребовалось много, и выбор пал на ПСК. А там! А чего там я все уже обрисовал. Эти два романтика так и не вычерпали воду, не то что восстановили поруганную рубку. Все имущество продолжало лежать на пирсе. Дорого обошлись нам хиханьки.

Итог разговора был короток: мне было приказано к утру восстановить порядок на катере, а Спицину проверить. Одним словом смешали мешок гороха и мешок гречки и приказали к утру перебрать. Командой «Выполняйте» меня повернули кругом и бросили в прыжке в сторону. В таких случаях только бег твое спасение, а то зазеваешься, растеряешься, еще добавят. Ты должен, просто обязан сгинуть с глаз долой. Что я и сделал. Отдышавшись в кустиках и приведя в порядок свое сознание, я решил, что ничего страшного не произошло: нарядов не отвесили. Кожин на правах должности приравненной к командиру корабля сгоряча много бы мог дать. На гауптвахту арест не объявили и вообще я жив-здоров, как чихал на их всех, так и продолжаю чихать. И замурлыкав модненькую в то время песню: «Ленточка моя финишная…» я двинулся ужинать. Главное поесть, а там, а там видно будет, чего дальше одного дня планировать. До ДМБ еще год лямку тянуть (ДМБ на флоте, дембель в армии-увольнение в запас). Вот с такими жизнеутверждающими мыслями, предварительно оглянувшись, я вышел на большую дорогу, чтобы двинуться к камбузу.

На переходе к причалу стоял наш Леня Спицин, облокотившись о перила, и печально смотрел в воду. По его спине, посадке головы чувствовалось, что он в великой грусти и, уверен, материл и службу, и Москву. Вспоминал свою Кубань. Он был кубанский казак, любил свои степи. Тут до меня дошло, что его повязали стропами к этому ПСК, а сегодня пятница. Он же нормальный человек, ему же домой нужно идти, в кино с женой сходить, а ему с нами, обормотами, катер готовить к выходу. И из-за кого! Такая у меня поднялась злость на весь этот ВМФ, что я подошел к нему и сказал: «Командир, иди домой».

На что Леня, поглядев на меня печальными глазами, ответил: «Ты, что, Витя, охренел, как я уйду».

Тут я увидел улепетывающего вовсе лопатки дражайшего Кожина. Он тропами хошимина быстренько убегал домой. Раздал поручения, напряг всех и домой. Молодец!

«Лень, ты глянь!» завопил я.

«Ну и что» -грустно отреагировал Спицин.

«А то, что привести в порядок катер сказано мне, а тебе проконтролировать»-заявил я.

«Ну и что»-повторил Спицин.

«Вот и контролируй, в кино. Я тебе позвоню домой, а ты Кожину» самозабвенничал я.

« Да и звонить ему не нужно, скажем дежурному и все»- до Спицина что-то начало доходить.

«А может и правда…»-начал он несмело: «В кино уже месяц собираемся».

«А что я тебе говорю»-завопил я. Я себе в этот момент нравился. Попробуйте, поломайте нас! Одним словом уговорил я его. Договорились с заступившим дежурить мичманом Тягаевым С.В., что я все организую, а тот позвонит и все доложит. Леня, как школьник, размахивая портфелем, помчался домой. А я, преисполненный ответственностью, пошел ужинать.

Теперь самое сложное было-это найти народ. Время после ужина вроде бы по незыблемому флотскому распорядку предназначено для личного времени военнослужащего, сказок замполита, просмотра телевизора и прочих нехитрых радостей. Это так, по -путному. Для нашего же славного подразделения, особенно в летнее время, это было, в основном, продолжением рабочего дня. Даже если это было не продолжением все расползались по катерам, мастерским, котельным с одной лишь целью- не маячить на плавказарме и не попасть куда-нибудь. Даже сроки службы не учитывались. Разбегались все и подходили только к вечерней проверке. Мне повезло: когда Кожин уходил, то он задание выписал не только мне. Несколько старшин уже стояло перед выходом из камбуза и заворачивало всех, кто собирался действовать по собственному плану.

Возникала вторая проблема: хватит ли народа. Но мичман Тягаев, как дежурный по базе, решил по справедливости. Начал с тяжелых, грязных. К моей великой радости, я попал в этот разряд и получил пять несчастных Лениного призыва, с Леней в их числе. Значит, грязней моих работ нынче не было. Даже Демиденковские орлы, получив свою долю матросской силы, не стали их переодевать, сославшись, что нынче работа почище. Я такого пообещать не мог. Ребятня косилась на Леню. Я уже побаивался, как бы они ему не начистили его любознательный файсец. Но, вроде, обошлось. Быстренько распределил рабочую силу. Леню- на его так знакомые трюма. Сам занялся многострадальной рубкой. Заменил все разбомбленные Лениными стараниями навигационные средства. На последок занялся прожектором. Досталось ему крепко. И то сказать: не помню давление, но Мишка божился, что поставил на самое малое. Но Леня своими непослушными ручками произвольно крутанул регулятор и от прожектора остался только корпус. Оснащения даже у меня не было. Не думал я, что можно так изувечить прожектор. Посовещавшись с базовым электриком, решили поставить только лампочку и закрыть стеклышком. На завтра сойдет для доклада, а там заменим потихоньку. У речников выменяем на что-нибудь.

Начинало смеркаться. За своими заботами я забыл про трюмную рабочую силу и решил посмотреть. Спустившись в салон, я застыл в изумлении: четверо пацанов, раздевшись, тряпками добирали воду, которую не взяла помпа. Леня, такая дрянь, сидел, на единственном принесенном им кресле, и рассказывал байки. Сутугинские уроки пошли ему явно на пользу. Я только услышал: «ну фрунзаки погнали…». В который раз мне захотелось его убить. Одно дело, когда он наказывает сам себя, другое -когда из-за него страдают другие. В Вооруженных Силах это не прощается. Я почему-то подумал, что если он у нас останется служить, то быть ЧП(оно везде переводится как чрезвычайное происшествие). Его однотрюмники сейчас были слишком забиты, чтобы поставить его на место, но это временно. Они еще не сложились как призыв, но по гнетущей тишине я почувствовал, что очень скоро его начнут бить.

Леня от команды: «Пьяных наверх!» вздрогнул, но не сдвинулся с места. Он, собственно, не понял, что это его и зачем его. Они все занимаются делом. То, что все работали, а он болтал, его нимало не смутило. Потом он передо мной так и будет оправдываться: «А что я сделал, мы же все работали». Вот когда я почувствовал перед ним безотчетный страх. Он искренне верил, что его болтовня и есть его работа. Он потом добавит, что ребята его слушали, значит, он их вдохновлял. Я вздохнул и ответил, что вдохновляю его на работу в машинном отделении. Уборка в машине не планировалась, но раз такое дело свершилось, то наглеца наказывать нужно.

В машине работа есть всегда. Особенно уборка подсланевых вод. То есть смесь масла, топлива, воды всегда присутствует, как бы ты не ухищрялся все это дело убирать. А так как ПСК стал рулить Н.П.Сутугин, то все потихоньку захрюнивалось. Для Лени открылась полная перспектива поработать. С крайне недовольным видом он погрузился в машинное отделение и вроде как занялся делом. Я же быстренько напоил выданных мне на время матросов чаем, и отправил спать, попросив Тягаева разрешения уложить их пораньше. Такое дело не возбранялось и через минуту благодарные пацаны сопели в две дырки, а я, растрогавшись, маленько не подоткнул им одеяла.

И опять- к Лене. Дело шло к проверке, и спектакль нужно было сворачивать. На мое удивление, пока я нянчился с детским садом, Леня набрал ведро подсланевых вод. Конечно, это была не полная зачистка под тряпочку, когда ветошью протирается весь фундамент двигателя и сам двигатель, но для Пьяных это уже было много. Правда, вывозился он очень быстро. Как он умудрялся привести себя в состояние крайнего поросячества, меня всегда удивляло. Каким бы делом не занимался, он приводил себя в самое непотребное состояние. Если ему не напомнить постирать робу, то он в ней ходил, бы пока она не разваливалась от грязи. Форменным воротничком можно было чистить ботинки. Так и сейчас, он стоял несчастье несчастьем: с берета капало, рукава робы в масле, колени штанов сырые. Но он выражал полную готовность судьбе: работать так работать, товарищ старшина первой статьи, ваше право командовать. Расчувствовавшись, я сказал, чтобы подавал ведро и вылезал из машины.

Легко сказать: «Подавай ведро». Это кому -нибудь другому можно так сказать. А тут Леня, который с детства тяжелее кошелька ничего не поднимал. Попытки Лени поднять ведро двумя руками ни к чему не привели. Ему же ведро над головой нужно было поднять, чтобы я, перегнувшись, вытащил его. А это уже было слишком. И вот опять мне нужно было влезть в это грязное дело. Я слетел по трапу, вытолкал Пьяных из машины и с криком: «Держи!» подал ему ведро. Леня вцепился в дужку ведра двумя ручонками и держал ведро, пока я поддерживал его снизу. Но как только я отпустил руки, ручонки Лени, не в силах бороться с тяжестью разжались, и ведро полетело вниз. Отпрыгнуть я успел, и ведро меня не задело, но половина грязи из ведра ушла мне на робу и все остальное не прикрытое ею. Нужно отметить, что это была наиболее густая ее часть, в основном масло и солярка, она же легче воды и плавала сверху. Вторая часть с явным удовольствием расплескалась по переборкам, трапу, двигателю. Когда я ощупью нашел ветошь, вытер физиономию и открыл глаза, то увидел нависающее надо мной серое от страха, покрытое каплями пота лицо Лени.

Привлеченный грохотом к нам подошел вахтенный больших катеров Сережа Аксенов. Его вопрос: «Чего там у вас?» застыл в воздухе. Серый, старый моторист, в этом году заканчивающий службу, понял все сразу. Он только для убедительности глянул вниз, где я, прыгая на одной ноге, сбрасывал с себя все, чтобы не тащить эту грязь на палубу. Но ему и этого хватило, чтобы на него напал смехунчик. Обвалившись на фальшборт, Серега заразительно хохотал. Я, конечно, на себя не посмотрел, но представлять представлял. В одних трусах, это единственное, что было чистым, выбрался на палубу. Уже в который раз за время его недолгой службы я сказал Лене: «Уйди с моих глаз долой». Леня, опустив голову, побрел к плавказарме. Тем более, что раздалась команда строиться на вечернюю проверку. Я же позвонил с вахты дежурному по базе, что бы тот звякнул Спицину, что катер готов. Потом попил холодного чайку, посидел немного с вахтенным. Затем оделся в рабочую робу и полез убирать машинное отделение. А что было делать, скажите?

Делать было нечего, время 23 часа, работы невпроворот. Заставить этого хмыря Леню делать все по новой-значит обречь себя на непрерывный контроль до утра. Привлечь другую рабочую силу было нельзя, так как я серьезно опасался взрыва негодования против Пьяных. Это бы по мне отрекошетило разом. Потом, а это было самое главное, мы отчитались за готовность катера на обеспечение завтра, а точнее, по часам, уже сегодня. Мы это я и Спицин. И если завтра кто-нибудь заглянет, а скорее всего заглянут, так как большая прогулка планировалась с большим количеством большого народа…нет, лучше уберу. Замурлыкав привязавшуюся песенку: «Ленточка моя финишная…» я стал бодренько приводить в порядок внешний вид машинного отделения. Пришел вахтенный с катера «Чайка» Саша Ялтонский. Он сел, выбрав позицию просмотра подхода к причалу. И мы, ведя великосветский треп, начали с пользой для каждого проводить время. В таких случаях общей захрюненности не убирают частями, а убирают «от киля до клотика», то есть все подряд. Ушел Саша, а я еще не спустился к фундаменту двигателя. Мысли плавно притекали и утекали из моей головушки. Поскольку протирал двигатель, то незаметно вооружился ключами и стал устранять предполагаемые протечки, менять прокладки.

О, уже второй час, а я чего-то разгулялся, и спать не хочется. Ничего, завтра у меня ни обеспечения, ни нарядов, попробую отоспаться. Может замполит школы высшего спортивного мастерства Хвостенко Слава чего-нибудь придумает. Соберемся человек пять-шесть да культпоход организуем. Он любитель этого дела. Попробуем в Кремлевский дворец съездов попасть. Они наши шефы, всяк пустят. Во, идея! Хорошо я придумал.

Еще немного осталось, под фундаментом протереть. Там только вода собралась. Всю солярку и масло Леня мне на робу пустил. Нужно будет в бензине замачивать. Уф, все. Сейчас только отнесу отработку до сливных цистерн, и спать бегом. Третий час.

На улице как хорошо! Кто это от меня шарахнулся? Да не боись, пожарный, не боись, это я как призрак в трусах ночью по базе бегаю с ведром. Конечно, не каждую ночь такое чудо увидишь. Будь здоров, воин, дослуживай, а я спать, спать, спать…»

…Полетели дни службы. Леня притерся в нашем коллективе. Правда, мы часто вздрагивали, если он за что-то брался. И он искренне огорчался, когда мы подчас делали за него работу. Даже притерпелись к его бесконечной болтовне. Хотя когда прислушались, то поняли, что парень помешан на психологии. Особенно его интересовали взаимоотношения людей. Тут меня что-то кольнуло: а наш пострел небезобиден! Как бы потом не оказаться предметом его исследований.

Не знаю как в армии, но на флоте всегда не хватает народа. Задумываться над этим бесполезно. Нужно принимать все как есть. В силу нехватки людей мы выходили на обеспечения сокращенными экипажами. Иногда даже в одиночку. Но когда было обеспечение с буксировкой, то радовались, когда давали любого матроса. Так и сегодня, нагрузившись бензином, наш трудяга БУК-277 отправлялся по точкам, где тренируются воднолыжники, водномоторники и прочие потребители бензина. Встав пораньше, чтобы избежать предутренней суеты, я покинул акваторию родимой базы. На борту присутствовал Леня.

Видавший виды буксир «БУК-277» серого, как бы сказали моряки «шарового» цвета», пыхтя и надрываясь, вытаскивал на судовой ход из ковша (вот это и есть акватория) понтон, переделанный под баржу для бочек с бензином. На корме буксира развевался флаг вспомогательного ВМФ. Немногочисленные речники уступали дорогу, так как связываться с транспортом по уши в горючем себе дороже, и буксир беспрепятственно вышел в канал. Можно перевести дух. БУК, как старая испытанная в обозах лошадка вздохнул, поняв, что никуда не денешься, опять пахота, и со скоростью шесть километров в час пошел в нужном направлении.

Леня, не выспавшийся с утра, постепенно отогрелся и разговорился. А попив чаю и вовсе расщебетался. Темой разговора нынче служили взаимоотношения моряков в автономном плавании. Я рассеянно слушал его, следя за судовым ходом. Канал имени Москвы не море и даже не Волга, где дух захватывает от величия и простора. Буксир никуда не убежит, его сейчас в сторону свалить надумаешься. Почему бы и не послушать Леню. Армия, это сбор людей, которых обьединили одним призывом. Общего ничего нет. Вот почему развиты в Вооруженных Силах землячества: есть о чем поговорить, есть что вспомнить. На службе вначале живут только прошлым. Настоящее появится позже, а о будущем старались не думать. Леня достаточно стройно излагал взгляды на проблемы, которые ты видел в воинском коллективе, но не искал им научного обоснования.

… «Ну что ты гудишь? Вижу я тебя, вижу, а что не отвечаю, так не обижайся. У меня УКВ-рации нет. Все вопросы в Министерство Обороны. Отожмусь в сторону, насколько смогу». Это толкач с баржей с песком прет посередине и я тут еще со своим бензином. Все, разошлись. Заулыбался вахтенный. Что не видел такого чуда? ВМФ на Москве-реке. Я и сам бы никогда не поверил. А вот служу.

Впереди показалось Клязьменское водохранилище. Часть канала позади. Это уже веселее. Хотя это не водохранилище, а лужа, но все лучше, чем по каналу как по улице идти. Сразу ветерком потянуло. На берегу наша база парусников находится. Сейчас их нет. Они ближе к осени появятся, когда гонки начнутся. Ну, без меня не начнутся: тащить их сюда нужно кому-то. А этот «кому-то» и есть я. Мне с ними нравится работать. Это, в основном, инженерно-технические ребята, сотрудники НИИ, преподаватели ВУЗов. Осенью с ними буду здесь находиться недели две. Рядом стойбище парусников МГУ. Студенты копошатся на берегу. Им что, сессия закончилась, июль начинается.

Подходим к очередной порции канала. А там! Что там? Стая судов. Вот только мне этого не хватало! Стоять я не могу, буксир не даст и ветер свальный в сторону. Канат ослабнет, на винт в раз намотаю. Вот где второй специалист нужен. Сколько раз инженер-механику говорил, что как-нибудь нарвусь на неприятности. Потом всем мало не покажется. Бочки с бензином свалить с понтона пара пустяков, а канал- санитарная зона. Или на винт намотаю. Наплаваюсь потом как Ихтиандр с ножом в зубах. А ему все шуточки: «Брось паниковать, Виктор, у тебя уже вся задница ракушками обросла, а ты блажишь как последний салажонок. Чего с тобой на речке случится». « А бензин»-не сдавался я.

«Не пугай»- обрезал он меня: « без тебя тошно». Я понимал, что его достаю. Вот и достал. В рубке сидит Леня и со страхом следит за моими действиями.

«Нет уж сиди, Леня! Я сделаю сам. Тросы, канаты, дело рисковое. Долго ли дл беды!» Что же в канале случилось? Пойду к берегу приткнусь и попробую лебедкой понтон прижать. А если на мель сядет, я ж его не сниму. Вот ситуация. Ветер совсем некстати. Понтон болтает из стороны в сторону. Хорошо хоть речники в стороне. Они меня уже боятся: видят, что на понтоне бочки стоят. Какое-то движение началось. Толкач, «класс река-море», четыре баржи, по две в ряд. Как же ты в канале убираешься! Тебя же гидравлический удар хватит. С Волги идет, расслабился на просторе. Он всех по рации УКВ как пить дать предупредил. Вот бы в канале встретились! Ни у него, ни у меня нет заднего хода. Бррр! Ладно, все обошлось. Сейчас все разбегутся, а там с божьей помощью и мы с места сдвинемся.

В канал так просто не войти. Этот толкач выбил всех из расписания. Да я еще маюсь, с места сдвинуться не могу. Не намотать бы на винт намокший канат. А для этого нужно выбежать к лебедке на корму и подтянуться к понтону. Буксир в это время валит на судовой ход. Уже несколько сирене взвыло. Нервные какие-то все. Можно подумать, что я на канале им. Москвы второй Персидский залив устроить хочу. Все, прижался к понтону. Нелегкая работа вручную лебедку крутить. Теперь мы в наглую вместе с понтоном дрейфуем. Какой-то ракетчик (вахтенный на теплоходе «Ракета») даже кулаком погрозил.

«Пошел ты, умник нашелся. Мне без тебя тошно. Сейчас канат натянем и пойдем, нужно только из рубки успеть выбежать и застопорить на нужной длине». «Да обойди ты меня и вся проблема, чего гудишь!»- это я теплоходу «Москва» бубню. Тоже мне «Титаник!». «Уф, все радуйтесь, я снова управляемый».

Захожу в канал. Судов полно. Где-то шлюзы открыли, и все идут навстречу. Один за другим. Волнение как в медном тазике. Волны выше сельсовета. Это плохо. Понтон бьет, а он неповоротливый, могут бочки сдвинуться. Чтобы привести Леню в чувство отправляю его убрать палубу. Леня нехотя ушел, но вернулся достаточно быстро, зажимая руку. Она была ободрана до крови.

На вопрос: «Ведро утопил?» он утвердительно кивнул головой. Все было очень просто. Леня бросил ведро за борт с кормы на полном ходу. Ведро, естественно, создало такое сопротивление, что могло выбросить с катера и Леню. Но Леня отпустил веревку и она, конечно, ободрала ему ручонку до крови. Я, не отрываясь от штурвала, сказал, чтобы он взял швабру и продолжал действовать. Вернулся он быстро.

«Утопил?»-только и спросил я. Леня горестно кивнул головой. Я внутренне хихикнул: швабру делал я сам, по величине и тяжести она должна была утопить Леню. Но Леня оказался хитрее швабры и утопил ее. Благо это было нетрудно, так как она весила, когда мокрая, около пуда.

Не рассказать о швабре, это не рассказать ничего о флоте. Нет флота без швабры. Сделать ее - целая церемония. Нужно заранее знать, зачем тебе нужна швабра. Если палубу на судне драить - это одно. В казарме полы мыть -другое. Нужно в каждом случае определиться с весом и длиной моющей части. Для этих целей нужен канат, причем канат пеньковый, ни в коем случае не синтетический(иначе не намокнет). На боевых кораблях этого, конечно, нет, но если это вспомогательный флот или технический, не говорю уже про речной, то при внимательном осмотре кормы вы увидите, что в воду идет прочный трос или канат. Знайте, там швабра. Почему в воде, спрашиваете? Поясню, швабра должна быть пушистой. А для этого она должна поболтаться в воде, особенно на полном ходу. Тогда она приобретет необходимую мягкость и шелковистость.

Незаменимое качество флотской швабры: это абсолютная намокаемость. Другими словами, сколько воды отдаст швабра при проведении ее по палубе вперед, столько же она должна впитать при движении обратно. А если ты ее слегка повернешь, то практически тут же породистая швабра отдаст всю воду.

Настоящая швабра-это произведение. Сделать ее – искусство. Равнодушный человек обречен на провал. Он соорудит в лучшем случае половую тряпку на палочке. А флотская швабра, повторяю, это поэзия. Начиная от выбора каната, как я сказал ранее, и заканчивая ручкой. Это тоже непросто. Ручка должна быть прочной, абсолютно гладкой, можно сказать отполированной. Руками ее доведут, конечно, до совершенства, до зеркального блеска, но это потом. Вначале ручка должна быть хотя бы гладкой и как можно меньше сучков. Но сразу же скажу, что были любители(но это виртуозы боцманского дела), которые брали как можно сучковатее ствол при относительной прямизне и обрабатывали его, шлифовали. Тогда появлялась рукоять прямая, но бугристая, очень приятная на ощупь. Но это, повторяю, высший пилотаж. Как правило, ограничивались прочной гладкой ручкой. Но это еще не все, уверяю вас, далеко не все. Очень многое зависит от крепежа. Вы же не задумывались, как закрепить метр распущенного каната, чтобы он не слетел с рукоятки, когда швабра тащится на полном ходу за судном? На палке (пока это не рукоятка, это еще палка) делаются специфические вырезы(без чертежа не понять, но поверьте на слово), которые обеспечивают абсолютную неслетаемость пеньки с рукоятки. Вырезы делаются только ножом, чтобы не оставить излишних надрезов, могущих нарушить целостность рукоятки. Иначе она вас подведет. При нажиме может хрустнуть. Это позор. Это уже не швабра. Свист и улюлюканье вам будут обеспечены. Потом, когда готова рукоятка, надрезы высчитаны и оформлены должным образом, наступает черед равномерного распределения волокна вокруг низа рукоятки и надреза недалеко от него. Проще паза. Думаю, что наиболее сообразительные даже представят эту конструкцию. После наступает талант мастера по технике завязывания узлов и затяжке всей этой волокнистой пружинистой массы. Это уже мокрое дело, иначе при первом же намокании вся конструкция слетит и опять позор. Это архисложная задача обмотать рукоятку не дав слабины, архисложная. Но и швабру может делать не каждый. Даже не каждый боцман. Идет несколько выверенных отработанных операций, прежде чем возникнет шедевр, предмет труда. Рукоятка должна быть не маленькая, но и не большая, по росту. В это тоже есть своя хитрость и рационализм. Швабра должна летать сама, не утруждая драящего палубу. При малейшем толчке она должна лететь вперед и остаться в руке за счет небольшой оплетки на рукоятке. Небольшое движение назад-полетела, родимая, обратно. Должен сказать, что обуви швабра не терпит, никакой. Форма одежды предпочтительнее всего босиком и закатанные брюки. Можно без них, допускается. Но обувь, ни-ни. Одно движение и гады (ботинки) противно зачавкали. Вот такое произведение рук человеческих утопил недотепа Леня. Жаль швабру. Леня горестно вздохнул и сел на край рундука. Настроение было подпорчено у обоих.

Так и служили. Дослужились до самого суматошного дня в нашей службе: Дня Военно-Морского флота. В дни подготовки все валились с ног, путая день с ночью. На различные авральные работы у меня отобрали Леню. Он попал вновь в боцманскую команду, к своему старому знакомому Демиденко. Нужно отметить, что Демиденко его вспомнил. Он приобнял Леню за плечо, вздохнул и сказал с трагизмом в голосе: «Пошли, крестник».

Когда прошли праздники и перед парадным строем моряков в белых форменках и бескозырках услышали: «…обьявить благодарность матросам….» я услышал фамилию Пьяных, то я, честное слово, так не радовался своему поощерению. Когда строй распустили, то Леню долго хлопали по плечу и поздравляли. Получить благодарность у Демиденко- это стоило многого.

В августе Леня уехал и поступил в Киевское высшее военно-морское политическое училище. Свершилось преображение, созданное великим сказочником, Хансом Христианом Андерсеном. Вновь повторилась сказка: гадкий утенок превратился в белого лебедя

В.А.Гришин