Информационный сайт НРУ

Нижегородское речное училище им. И.П.Кулибина

Подразделение ФГБОУ ВО «Волжский государственный университет водного транспорта»

Гонка на морских ялах

Кто в армии служил, тот в цирке не смеется
Из кладезей армейской мудрости

Кто служил в ВМФ, небезразличен к гонкам на морских ялах. Под парусом, на веслах, без разницы. Нет, вру, накал страстей все-таки выше, когда на веслах. Парус-это мастерство, умение, везение, наконец. Весла, здесь уж извините, слаженность экипажа, физическая сила. Даже на первое место надумаешься, что поставить, так все взаимосвязано.

Флот - это культ силы. Зайдите в любой матросский кубрик, и вы увидите гири, гантели, на любой вес и вкус. Матрос в футбол не поиграет, но выжать гирьку раз-другой, не откажется. Культ, ничего не скажешь. А перетягивание каната? Хлебом не корми, дай друг друга по палубе потаскать. Ни один праздник без этого дела не обходится.

Но я сейчас не об этом, я о гонках на морских ялах. Увлекательнейшее занятие, хотя и силовое, не каждый может. Мало силушку иметь, еще выносливостью нужно обладать.

Представьте себе гонку на две морские мили. 1852 метра умножить на два. Напряжение перед стартом неимовернейшее. Как начнешь, так и закончишь. Опытные экипажи сбивались именно на старте из-за мандража. Тут уж вся надежда на рулевого. Нужно вовремя гаркнуть, гавкнуть, а то и обматерить. И вот ты уже единое целое с веслом. С ним, родимым, свинцом отбалансированным, с ручкой замшей обклеенной.

И все глаза на загребного. Не пропустить момент, когда раздастся команда:

«Весла! На воду!» И сразу же вопль, нет рык рулевого:

«И раз! И раз! И раз!». Это означает три мощнейших резких гребка, чтобы сорвать ял с места и дать ему ускорение. Затем снова:

«И раз! И раз! И раз!», но уже размеренно, сильно, чтобы сохранить тот накат, взятый с момента старта. Повторяю, немало экипажей срывалось на старте, немало. Одни «Щучки» чего стоили. Что такое щучка? Сейчас обьясню. Это когда заведешь весло для гребка, соберешься весь, упрешься ногами в упор на пайоле (решетка на дне яла). Да что там на пайоле! Иногда ногами в переднюю баночку (лавку) утыкаешься. Все! Ты не человек, ты пружина, ждешь команду. Вот она, команда! Рвешь весл и... попадаешь лопастью в пустоту. Не ухватил водицу! Промахнулся. То ли недостаточно ухватил. Но теперь уже без разницы. Весло летит назад по ходу яла, сбивая другие весла, ты же наотмашь,- вперед, на руки, вернее на весло, сидящему сзади тебя. Видуха я вам скажу! Не приведи господь. Свалка в яле, весла перепутаны. Можно дальше не продолжать гонку. На трибунах свист, смех. Позор, одним словом.

Чтобы этого не произошло, тренировались на выносливость, на слаженность. Чтобы чувствовал весло как продолжение руки, не глядя на воду. Взор только в спину перед тобой сидящего. Все действия синхронные. Вовремя убрать рукоятку весла, когда спина загребного накатывается на тебя. Огромная, мощная, с мышцами под тельняшкой перекатывающимися. Кто такой загребной? Объясняю.

В яле сидят шесть человек, по три с борта. На корме-рулевой. Фигура, вам скажу, важнейшая. Он с рулем управляется, за направлением следит. Зевнет рулевой, выйдет из створов и все, пойдет гулять ял, пиши пропало. На баночке перед рулевым сидят двое загребных. Это самые здоровые и выносливые матросы. Через них рулевой всю идею победы остальным вкладывает. Затем средняя баночка, на ней сидят послабее, чем загребные, но все одно, достойные бойцы. Они наиболее техничные. Нужно и за загребным следить, и сидящему на носовой баночке не мешать. Одним словом, слаженность должна быть полная. А это тренировки и еще раз тренировки.

Но какая картина предстает перед взором, когда идет морской ял, где работает отлаженная команда! Нет, ял не идет, он летит, несмотря на кажущуюся громоздкость и неуклюжесть. Команда в едином порыве ложится вровень с планширем (борт яла) и так же, как единый механизм, распрямляется, чтобы вновь согнуться для гребка. И рулевой на корме не сидит, он напряжен не меньше чем гребцы. Даже раскачивается вдоль яла, соответствуя каждому рывку гребца. Эти покачивания лучше доходят до твоего воспаленного сознания, когда руки, онемев, вцепились в ручку весла, спина налилась тяжестью и, кажется, что мышцы спины порвутся со звоном гитарной струны. Так велико напряжение. Но это все внутри яла. А со стороны? Заглядение!

Как десантник, увидев парашютистов, будет долго смотреть в небо, рассматривая приземляющихся, так и моряк, да еще знакомый с гонками, обязательно остановится, приложит ладонь к глазам, и будет долго рассматривать ял, гребцов, отметит технику. Вздохнет и пойдет дальше.

История, которую я расскажу, произошла не со мной, но я был там участник, вроде как декорация. История эта про нашего милейшего Николая Петровича Сутугина, начальника водной базы Центрального Спортивного Клуба ВМФ, в котором я после Кронштадта благодаря речному диплому. Представить себе нашу «водяную» базу без этого человека нельзя, невозможно. Почти сутки он находился со своим беспокойным «лишним» составом, и представить себя без него мы не могли. Так вот, по порядку.

Традиционно, обеспечив празднование очередного дня ВМФ, мы, то бишь военнослужащие срочной службы ЦСК ВМФ, приходили в себя. Да что мы! Офицеры и мичманы тоже были не лучше от нагрузки. Но все позади, можно перевести дух. Вот для переведения духа чья-то мудрая голова решила провести гонки на морских ялах среди военно-морских частей центра. Среди сухопутных моряков, так сказать. Нас, к, слову говоря, было немало. ЦСК ВМФ, Московский флотский экипаж, батальон охраны штаба ВМФ. И в Подмосковье парней в морской форме хватало. «Море любит сильных, сильные любят берег» - так иронично оправдывали мы свое сухопутное существование. Вот среди нас и решили устроить соревнования. Что же дело хорошее. Только было одно. А это «но» выражается в том, что нужны постоянные тренировки. Как я уже сказал, на слаженность, на выносливость. Какие бы гребцы не были физически сильными, без слаженности они обречены.

Для начала сформировалась кучка одержимых. В нее вошел и я. Крепыши критически осмотрели мою долговязую фигуру и с сомнением покачали головой. Но сомнения рассеялись после прикидочных гонок, когда я не только успевал за загребными, но и не сделал ни одной «щучки». Тогда старший матрос Юрин, выпускник Астраханской мореходки, недюжинной силы человек, коротко кивнул мне: «Пойдет». Еще бы не пошло, технику еще в ГРУ заложили.

Так сформировался экипаж. Старшим само собой стал Юрин. Парень он был здоровущий, на спорте помешан, и дело пошло. Да так пошло, что Юрин не давал нам ни минуты свободного времени. Мы успевали до зарядки сходить дистанцию и к рабочему дню руки наливались свинцовой тяжестью.

Возникла проблема: не было хорошего рулевого. Чтобы легче было тащить взяли паренька пощуплее, но он не оправдал надежд: ял отчаянно рыскал. Юрин, который был загребным, не вставая с баночки, выписывал ему очередной подзатыльник, но это дело не меняло. Кто мог быть рулевым, тот сидел прочно на веслах.

Проблема разрешилась случайно. Как-то утром, Юрин гнал нас, сонных, к ялу. Помощник дежурного по клубу Йозес Малиновский, мичман с МДК (малый десантный корабль), напросился с нами. Он сел за рулевого. Сначала помотал немного ял, потом выровнял посудину и раздалось уверенное:

«И раз! И раз! И раз!». Мы, как послушные лошади, впряглись и под эту заунывную музыку резво пошли. Да еще как! Вода зажурчала под днищем. Мы не заметили, как уткнулись носом в берег. Йозес сидел на корме и довольно улыбался.

«Ну как?»-только и спросил он. Все было просто. Йозес, выпускник Аральской мореходки, тоже, как и мы, во время учебы греб и ходил на яле под парусом . Вопрос с рулевым решился. Мы даже не удивились, когда на другой день он встретил нас у яла:

«Спите долго»- только и сказал.

И опять: « И раз! И раз! И раз!». И так, раз за разом, дистанция за дистанцией. Мы втягивались, можно сказать, впрягались в греблю и чувствовали себя за веслами все увереннее. Йозес с кормы видел все, поправлял гребцов, доводил до синхронности оба борта.

Мы не оставались незамеченными. Наша одержимость бросалась в глаза. И вот уже то один мичман, то другой подходили к нам, когда мы без сил, уложив весла по борту, сидели, уронив руки на колени. Даже мичман Колодежный, суровый неразговорчивый командир МДК, и тот подошел, посмотрел на ял, чего-то сказал Малиновскому. Тот согласно покивал головой.

Не обошлось дело без вездесущего Демиденко, главного боцмана ЦСК ВМФ.

«Чего сидим, мичулинцы (он картавил). Чего глуши околачиваете? За мной». Подозревая какую-то пакость, мы нехотя двинулись за ним. Вернулись…с новенькими веслами.

«Завтра балансиловать(балансировать) будем»- коротко сказал он и исчез. На другой день, вечером, развернулось действие, которое совершалось в великой тайне: мы балансировали весла. Каждый сидел на своем месте и держал весло. С помощью железок выравнивали весло так, чтобы не тратить усилий на удержание его в равновесии. Достаточно было бы веса рук. После чего долбилась канавка в рукояти, которая заливалась свинцом по весу железки. Потом опять подгонка, шлифовка и получились именные весла. Демиденко не скрывал удовольствия. Появившийся мичман Колодежный долго сидел на лавочке и смотрел на нашу суету.

«Ты бы им ял новый дал?»-сказал он Демиденко.

«Зачем, этот плителся (притерся), плиплавался (приплавался), нужно только пливести (привести) его в божеский вид». И стали мы приводить ял в божеский вид. Вечером, после рабочего дня, вытаскивали его на берег. Зачищали шкуркой днище, шпаклевали, опять шкурили. Казалось бы все, готово. Но подходил беспощадный Демиденко, проводил рукой по зачистке и…:

«Плохо, мичулинцы, шелшавость (шершавость) чувствуется. Нужно пловодить(проводить) как по попе ладонью». Где он находил «шелшавость» мы не видели, но горы наждачной бумаги росли. Наконец, раздалось долгожданное: «Пойдет!» Покрасили мы днище быстро. Затем наступил черед шпаклевки, шлифовки, покрытия лаком планширя, баночек, решеток, бортов яла внутри. Наши работы превратились в клуб для мичманов: они сидели вокруг, курили, давали советы и вспоминали. Мы превращались в слух. Некоторые из них начинали служить еще до войны и не в Москве, конечно, а на действующих флотах. Там они войну встретили, там ее и проводили. Нужно ли говорить, что через какое-то время мы сидели, пооткрывав рты, и слушали рассказы бывалых.

«Эй, мичулинцы, лак засыхает!»-раздавался голос вездесущего Демиденко. Даже будучи дежурным по клубу, он нашел возможность прибежать и проверить нас. И нужно сказать вовремя. Мичманы, посмеиваясь, расходились, а мы наверстывали упущенное.

Подходило время соревнований, появлялись конкурирующие экипажи из других частей. Мы, злоупотребляя положением хозяев, на катерах обходили их ялы и отмечали недостатки. Недостатков было много. Нужно отметить, что гребцы были в отменной физической форме, но не было, как я уже говорил, навыков и сноровки.

Нас настораживала другая команда. Это спортсмены ШВСМ (Школы высшего спортивного мастерства), ради которых и существовал наш клуб. Конечно, гребля на морских ялах, это не олимпийский вид спорта, спортсмены на них не тренировались и не гребли, но противники они были грозные. Их команда была укомплектована из академистов ( академическая гребля). А это были здоровущие парни под пару метров роста и широченные в плечах. Но, опять одно но. Они все это дело не воспринимали всерьез и даже не тренировались. Да и когда им было тренироваться. Каждый день свои тренировки, а тут еще ялы. Вставать до подьема они явно не желали. Правда, как-то они вышли на яле потренироваться и проверить себя. Мы на них поглядели, и нам стало плохо. Что и говорить, профессионалы они и есть профессионалы.

«Не длейфь, мичулинцы»-успокаивал нас Демиденко, но было видно, что и он озабочен. Потом Юрин и Малиновский уехали на катере и долго мотались по акватории. Мы поняли, что они ходили по створам и искали оптимальный вариант прохождения яла.

Нужно ли говорить, что к соревнованиям мы подошли в великолепной форме. Казалось, что как будто кто-то дунул нам под тельняшки, так мы забугрились. Уже без страха и упрека мы пускались в поединок с Юриным, признанным силачом и здоровяком, который встречал всех, идущих на пирс, в боксерской перчатке, одетой на правую руку. Нужно было или позорно бежать, или вступать с ним в поединок, благо пара перчаток всегда была рядом. Юрину пришлось одеть вторую перчатку, чтобы сдерживать наши петушиные наскоки. А потом мы работали по принципу: «Много на одного».

«Оборзевшие салаги хуже рецедивистов»-добродушно ворчал Юрин, вытирая проступивший на лбу пот и отлавливал нас по одиночке.

В ночь перед соревнованиями ял был вытащен на берег, промыт и просушен. Демиденко ударился в воспоминания и сказал, что на флотах в эту ночь в ялах спали, караулили от соседних лиходеев. Практиковались подныривания к днищу яла и прикрепления всякой дряни вроде мочалки, а то и консервной банки. Докажи потом злодейство, когда ял безнадежно отстанет!

У нас этого не случилось, и утром мы были торжественно отбуксированы к водному стадиону, откуда начинались гонки. Трибуны заполнялись гостями. Это была срочная служба соседних частей, для которых выезд из Подмосковья был праздником.

И вот с этого момента, собственно говоря, и начинается история, ради которой шло такое длительное подготовительное повествование. Наш командир, Николай Петрович Сутугин, по такому случаю был подзапряжен в дежурные по клубу. К этому делу он отнесся с философским спокойствием, несмотря на то, что была суббота. В другое время «годок» Сутугин, может, и сделал бы замечание строевому отделу и кадров на такие вольности. Хватает офицеров и помоложе, чтобы нести службу в выходные дни. Но здесь был случай особый: общеклубное мероприятие. Все равно пришлось бы ехать к своему подразделению. Так что Николай Петрович пребывал в прекрасном настроении, о чем свидетельствовал задранный козырек его офицерской фуражки. Отзавтракав и отправив народ кого болеть на трибуны, кого в обеспечение на катера, он вышел на дальний пирс и приготовился получать удовольствие. Он внимательно всматривался вдаль, приставив козырьком к глазам правую ладонь. Левая сжимала матюгальник (громкоговоритель), висевший на груди. Николай Петрович дослуживал свою службу. Число его «календарей» катилось далеко за три десятка, и он мысленно прикидывал на себе гражданский пиджак. Вскоре так оно и случилось, а пока он ходил по пирсу и явно волновался.

Раздалась команда: «Приготовиться к старту», затем: «Весла на воду!». Взвилась в небо яркая стартовая ракета и гонка началась. Рык рулевых смешался с шумом и криками трибун. Вот где нужно было спокойствие и тренированность экипажа. Хладнокровно и четко мы опустили весла и сделали три мощнейших рывка. Ял уверенно рванулся вперед. Рядом раздался стук и грохот. Кто-то быстренько поймал «щучек» и обрек себя на поражение. Сразу же вышли на траверс два яла, мы и ял наших спортсменов-академистов. Сзади, на корпус отставая, шел ял Московского флотского экипажа. Но гонка уже определила фаворитов. Мы, несмотря на свои старания, отставали. Спортсмены как гигантские маховики работали веслами и, казалось, что при каждом гребке приподнимали и бросали ял вперед. Рулевой академистов повернулся к нам и что-то весело прокричал. Йозес заметно побагровел и на низких нотах стал командовать нами, раскачиваясь всем корпусом. Мы втянулись в греблю, не слыша и не видя ничего, только через пелену пота на глазах улавливая раскачивающегося рулевого. Руки вцепились в рукоять весла, ноги вдавились в пайолы, спина сделалась каменной. Вода журчала за бортом. Судя по крикам с трибун и с катеров, которые шли по кромке, дела наши были не так уж плохи. Мы отставали меньше чем на корпус.

Все это пытался рассмотреть Николай Петрович. Будучи человеком увлекающимся, он был уже с нами в яле, он командовал нами. Это говорила его правая рука, которая повторяла движения Малиновского, и губы шептали: «Давай! Давай! Давай!». Конечно, он переживал за нас. Сейчас мы не были для него матросами, к которым у него выработался свой стиль и иммунитет. Позже он говаривал мне: «Матрос, Виктор (ударение на последнем слоге), как бомба замедленного действия, рано или поздно она рванет. Матросу, Виктор, верить нельзя! С него нужно только требовать и требовать». Ну что же прав был, конечно, капитан третьего ранга Сутугин, прав. Но в данный момент он был с нами, он переживал за нас.

«Давай! Давай! Давай!»-слышался его шепот и отмашка правой руки становилась резче.

Рыжий затылок Юрина постепенно темнел. Затем капли пота, а потом ручей рванулись на тельняшку и мокрое пятно расплылось по его широченной спине.

«Только не сбиться! Только не ухватить щуку!»-мелькало в воспаленном мозгу.

«Костин, греби!»-раздался отчаянный вопль Малиновского.

« Не могу больше!»-прохрипел мой сосед по правому борту, Юра Костин: «Руки сводит!».

«Какие руки! Греби! Убью!»-заорал Йозес.

«Юрка! Сгною в трюмах!»-это включился, не поворачивая головы, Юрин: «До ДМБ (демобилизация) не доживешь!».

Юра Костин, выпускник Киевского речного училища, воодушевленный такими блестящими перспективами, через силу заработал веслом.

«А ну мужики! И раз! И раз! И раз!»-уже чаще и требовательнее зазвучал голос Йозеса. И мы послушно вторили ему хрипящими пересохшими ртами: « И раз! И раз! И раз!». Краем глаза я видел, как мы шли почти вровень со спортсменами. Те осознали, что шуток с нами не получилось, и налегали вовсю. Их рулевой криками пытался сбалансировать их буйную силу.

Все это осознавал и чувствовал Николай Петрович. Он то натягивал свою многострадальную фуражку на нос, то сбивал ее на затылок. Его повязка «РЦЫ» дежурного по клубу сползла к запястью и грозила свалиться с руки. Но Сутугину было не до повязки.

«Давай! Давай! Давай!»-шептали его губы.

И вот здесь появилась… Даже не знаю, как и начать. Появилась на пирсе…ну , конечно же, женщина. Но женщина особая. Это была Вера Васильевна, наш почтальон, она же и библиотекарь по совместительству. Ну и что, скажете, появилась и появилась, эка важность. Да нет, Вера Васильевна была по своему уникальна. Во- первых она была в годах, причем весьма и весьма почтенных. Ей было или под, или за семьдесят. Вера Васильевна заканчивала гимназию, и на всю жизнь сохранила свою любовь к коричневым платьицам «кофешницам», как любила говорить она. Вот и сейчас она шла аккуратно и осторожно по пирсу. Маленькая сухонькая в коричневом школьном платьице, скорее всего перешедшем к ней от выросшей внучки. Узкий белоснежный воротничок облегал ее морщинистую шею, а седые пышные волосы были аккуратно уложены на затылке и закреплены гребнем.

Веру Васильевну любили все. Ее невозможно было не любить с ее чопорной вежливостью, аккуратностью, терпимостью. Обращалась Вера Васильевна ко всем ровно и одинаково: «Товарищ», по фамилии и на «Вы». Для нее было без разницы, где ты находишься: в котельной, в трюмах, на камбузе моешь посуду. Всюду звучало: «Товарищ» и «Вы». Почту отдавала только в руки. Она дойдет до дальнего пирса, найдет затаившийся «Бук» (буксир) и, не увидев никого на палубе, переберется на нее с пирса, рискуя свалиться в воду.

«Товалищ Глишин, Вам письмо».- она отчаянно картавила, но это только придавало ей дополнительный шарм. «Товалищ» вылезал из недр трюмов краше не придумать (уши в масле, нос в тавоте я служу в Военном флоте) и получал письмо. Приятно, что и говорить. Но за газетами нужно было ездить. Прессы выписывалось достаточно много. Отцы политработники корректно давили на нашу несознательную сознательность, и мы были вынуждены, чтобы тебя не доставали, выписать что-то, исходя из своих 3р80 коп. Чаще всего это было «Политическое самообразование», так как такое подписное издание стоило порядка 90 копеек. Офицеры и мичманы выписывали «Молодой коммунист», или «Коммунист». Вообщем, почты хватало, и Вера Васильевна была вынуждена просить у дежурного офицера машину. Поэтому не удивительно, что в это утро Вера Васильевна направилась с самыми благими намерениями к Николаю Петровичу Сутугину просить транспорт.

Николай Петрович весь извелся. Козырек его офицерской фуражки не один уже раз был готов оторваться от такого обращения: то вверх, то вниз. Если бы не прочный ремень, то матюгальник давно бы полетел в воду вместе с сутугинской шеей. Так волновался наш Николай Петрович.

А переживать было чему. Гонка была в самом разгаре, прошли уже больше половины дистанции. Уверенными фаворитами шли два наших яла, оба приписаны к ЦСК ВМФ. Только в одном профессионалы: спортсмены школы ВСМ (высшего спортивного мастерства), в другом…В другом тоже профессионалы, но только мотористы ДВС (двигателей внутреннего сгорания), короли дерьма и пара, операторы котельных с твердым топливом (проще кочегары) и так далее, и так далее. Поэтому не удивительно, что трибуны, берег ревели, рыдали от восхищения, видя как медленно, дюйм за дюймом приближался ял «королей» к элитарному ялу спортсменов.

Потом, видя, что «маслопупы» не только не собираются останавливаться на достигнутом, но и уверенно оползают элитарный «ШВСМский» ял, трибуны взорвались. Все приехавшие на этот праздник давно забыли про свои неудачные экипажи, которые и не думали идти дальше после неудачных стартов, все болели нами, нашим ялом. Связисты из Алабышева, батальон охраны на Козловском, батальон сопровождения воинских грузов, все шумели от возбуждения. Даже болельщики Московского флотского экипажа, ял которого упорно боролся сам с собой за третье призовое место, забыли про свою плавучую единицу. Они болели за нас. Болельщики в бескозырках по-тихой выпили пивка в гостеприимном буфете водного стадиона и «болели» вовсю.

Не «болели» только два человека. Они не разделяли прекрасного настроения флотских масс и мрачнели на глазах. Это были начальник клуба ВМФ и начальник ШВСМ. Им было отчего мрачнеть: пусть не дюйм за дюймом, а сантиметр за сантиметром ял мотористов обходил ял спортсменов.

«Милые мои, родные, давай, давай, сынки, еще, еще!»-уже не кричал, просил наш любезный Николай Петрович. Он давно греб вместе с нами, его пальцы онемели, как и наши. Казалось, он раздавит сейчас ручку многострадального усилителя.

«Давай, давай, еще немного, чуть-чуть»-умолял нас Николай Петрович.

«Николай Петлович, Николай Петлович!»-это проявилась Вера Васильевна, которая добрела -таки до пропавшего дежурного по клубу.

«Давай. Давай!»- страдал вместе с нами Сутугин. Он не видел подошедшую Веру Васильевну. Да что там Веру Васильевну! Остудить его голову сейчас не смог бы и сам главком.

«Давай, давай!»-произносил он эти слова как молитву , как заклинание. «Николай Петлович, я к вам с плосьбой!»- не отставала Вера Васильевна.

«Давай, давай»-двигал правой рукой Сутугин, а левой еще крепче сжимал ручку динамика.

«Николай Петлович, Вы слышите меня!»-начинала обижаться на такое невнимание милейшая Вера Васильевна и потрепала его за рукав кителя. Николай Петрович отмахнулся от руки Веры Васильевны. Как от надоевшей мухи, ни сказав ни слова. Глаза его были устремлены на акваторию.

Расстояние до финиша неумолимо сокращалось, экипажи ялов чуть ли не сталкивались веслами. Хриплое дыхание доносилось до берега. Спортсмены поняли, что могут проиграть и тогда их ждет позор. Они работали вовсю. Весла гнулись в их могучих руках. Мы же не помнили себя.

«Мальчики! Еще! Мы обходим, родные! Мы надерем им задницу!»-вопил наш немногословный обычно Йозес. Он, как рулевой, видел нашу победу. Пусть немного, пусть на пустяки, но он знал как вести ял по идеальной прямой к финишу. Ял спортсменов все-таки немного рыскал. Это давало нам шанцы на победу.

«Ну, Николай же Петлович!»-вдребезги разобиженная таким игнорированием заныла Вера Васильевна и настойчиво потянула его за рукав.

«Уйди!»- дернулся Сутугин, не отрываясь от гонки. Но не такую напал! Вера Васильевна, поняв, что она если не услышана, то прочувствована, снова потянула Николая Петровича за рукав.

«Уйди!»-опять раздраженное движение плечом и снова движение рукой: «Давай!, давай!»

«Давать» уже было чему. Какое-то время нос в нос ялы шли вместе. Казалось, даже дыхание стало синхронным. Гребцы обоих ялов стелились вдоль планширей, затем внезапно, как Ваньки-встаньки, вставали, чтобы снова согнуться вперед, максимально, насколько хватало спины и опять рывок и снова- вровень с планширем. Уже остались в далеке трибуны с неиствующими болельщиками, но здесь уже была своя водная база. Болельщики, а это были свои, родные, настолько испереживались, что им стало без разницы, что с ними сделают за такое нарушение как звуковые сигналы. Сначала запипикали мелкие катера, затем загудели более мощные «стрелы». Медленно, набирая обороты, заныл «Бук-277», ему вторил «ПСК-121». Кажется, еще немного и охваченный солидарностью с катерами, загудит автопарк. Так было велико напряжение на берегу.

Вера Васильевна решила не сдаваться. Она зацепилась пальцем за сползшую ниже ответственного места на рукаве Сутугина повязку «РЦЫ» и начала ее отчаянно тянуть, сопровождая тягучим:

«Николай Петлович! Николай Петлович! Николай Петлович!».

« Уйди! Да уйди же!»- уже чувствуя, что бесполезно, но продолжал трепыхаться Николай Петрович, не отводя взора от кульминационного момента борьбы двух ялов.

«Давай, Давай!»-успевал он ввернуть свое заклинание между паузами по перетягиванию повязки.

«Ну, Николай же Петлович!»-совсем забыла с кем имеет дело наша добрейшая Вера Васильевна. Она чувствовала, как уходят ее силы в неравной борьбе.

« Давай! Родные, давай!»-завопил Николай Петрович и рванулся к кромке пирса. Он рванулся, но правая рука со злополучной повязкой «РЦЫ» осталась в цепких сухоньких лапках Веры Васильевны. Нелепейшая ситуация, но не для Николая Петровича. Почувствовав непреодолимое сопротивление к захватившей все его существование победе, он повернулся всем корпусом к увлеченной его удержанием Вере Васильевне и поднес к своим губам микрофон усилителя.

Что там пипиканье малых катеров, гудеж «Стрел» или завывание «Бука»!

«Иди ты на…!»-раздалось сутугинское над всей этой какафонией звуков. Куда мог послать Веру Васильевну Николай Петрович в момент запальчивости, обьяснять никому было не нужно. Да и слышимость над водой отличная.

Вера Васильевна, часто семеня маленькими ножками, обутыми в спортивные тапочки с белыми носочками, летела с пирса в указанном Сутугиным направлении. А Николай Петрович, забыв о ситуации и динамике, финишировал вместе с нами.

«Давай! Давай! Еще немного! Есть! Финиш!»- Сутугин воздел руки и громко кричал «Ура!». На груди висел забытый им матюгальник.

Не буду расписывать, как ял встретили на финише. Разгибали закаменевшие спины, отжимали прикипевшие к веслам, побелевшие пальцы. Как Борис Алексеевич, хлопая нас по плечам, возбужденно говорил: «Молодцы, мичулинцы!».

Мы опередили ял спортсменов ШВСМ на двадцать сантиметров.

В.А.Гришин