Информационный сайт НРУ

Нижегородское речное училище имени И.П.Кулибина

Подразделение ФГБОУ ВО «Волжский государственный университет водного транспорта»

Как я был сыном полка

За полковым знаменем

… Когда командир нашего полка подполковник Иван Гордеевич Елисеев перед парадом ехал на своем Руслане, то, увидев меня, предложил:

— Давай, Костюшка, я тебя прокачу!

Я сидел спереди, он держал за поводья своего буланого (только у Елисеева и еще начальника штаба был конь) и пел: «…приеду с победой на горячем боевом коне…» А еще, помню, «…я вернусь, когда растает снег…» Я ему и говорю (был апрель):

— Иван Гордеевич, снег-то уже растаял, и конь есть, а где же победа?

— Да, Костюшка, идет пока война, и когда домой приедем – неизвестно. Но будет ей, проклятой, конец, обязательно будет!

Воспитанник 217-го полка Костя Змин в 1944 годуШел тогда апрель 43-го, а парад нам предстояло провести в чистом поле под уже освобожденном от фашистов Сталинградом по случаю присвоения нашей 298-й стрелковой Уманской дивизии звания гвардейской и вручения ей соответствующих знамен. Дивизия стала именоваться 80-й гвардейской. А незадолго перед этим, на всю жизнь запомнившимся событием, Иван Гордеевич сказал, чтобы я готовился — вырабатывал строевой шаг:

— Будешь идти за полковым знаменем!

Я и вырабатывал. Очень старался и при каждом удобном случае демонстрировал свои успехи — мальчишкой ведь был! Помню, стоит рота солдат, а с ними занимается командир. Я перед подходом к роте перешел на строевой шаг, руку приложил к головному убору (форму мне тогда уже по распоряжению Елисеева по моему размеру и росту сшили). Командир роты скомандовал: «Смирр- р-но!», и я с этим приветствием так всю роту и прошел. Иван Гордеевич узнал об этом, позвал меня и сказал:

— Молодец, Костюшка! Кто-то из них тебя после войны обязательно вспомнит.

И, как всегда, оказался прав. После войны на встрече однополчан в Барнауле один из ее участников меня спросил:

— Не ты ли был под Сталинградом?! Я все время вспоминал, как ты нас приветствовал…

…Приказ о присвоении нашей дивизии звания гвардейской и вручении ей знамен зачитывал бывший первый секретарь обкома партии и член Военного совета Алексей Семенович Чуянов. А когда он увидел меня, пацаненка, шедшего, как было приказано Елисеевым, строевым шагом за полковым знаменем, то спросил у командира дивизии:

— Кто это?

И в ответ услышал:

— Воспитанник 217-го полка.

С Чуяновым после войны я тоже встретился, книга с его дарственной надписью у меня сохранилась: сборник «Битва за Сталинград».

«Дяденька, спички есть?»

— В Сталинграде наша большая семья — бабушка, отец, мать, трое братьев и три сестры — жила на улице Солнечной (сейчас это 13-я Гвардейская), – вспоминает Константин Дмитриевич Зимин. — В 39-м я пошел в школу. Два класса окончил — началась война, но совсем не та, в которую мы, мальчишки, все время играли. Узнали о ней по радио. И сразу наступила в нашем многолюдном дворе непривычная тишина. Даже играть перестали.

Отца, Дмитрия Семеновича, как единственного кормильца многодетной семьи призвали лишь в самый последний перед приходом немцев день. 17 или 18 сентября 1942 года немцы появились в нашем дворе — боевитые такие. Старшие брат и сестра тоже уже воевали, так что четверо оставалось на руках у мамы детей. Я успел во время войны окончить третий класс. Фашисты приказали нам выйти из подвала, куда мы спрятались, и встать в линейку. Думали, что расстреляют, но обошлось…

А до прихода немцев запомнилась первая бомбежка Сталинграда. Я в этот день возвращался с левого берега Волги: нас, школьников, возили на катере в колхозные сады — яблоки собирать. Зенитчики тогда сбили самолет — он упал на остров Денежный. Вернулся домой, спустился в подвал, где все родные и соседи спрятались: бомбежка продолжалась. Фашистские самолеты летели звеном — очень было страшно. Наш дом загорелся. Мы выбрались из подвала, пошли по улице, пока не спрятались в поликлинике (здание до сих пор сохранилось). Улетят — опять прилетят… (А особенно ожесточенной была бомбежка Сталинграда в августе 1942 года — трое суток. Ночью даже бомбили: на парашютах вешали такие фонари, которые город освещали, чтобы было видно, куда фугаски сбрасывать. Нефть горящая стекала по склону к реке: казалось, что горит сама Волга). Отец тогда, при первой еще бомбежке, работал на острове, на оборонительном рубеже. Оттуда было видно, как горел город, очень за нас переживал.

… Потом из поликлиники мы в свой подвал вернулись. На мельнице тогда зерно горело. Немцев еще не было в городе — немножко зерна набрали, мочили его, через мясорубку проворачивали — лепешки делали…

Из подвала фрицы потом нас, две семьи, выгнали. Побрели куда глаза глядят. Перешли через железнодорожное полотно, поднялись в горку. Куда дальше-то? Холодно, декабрь. Тут нам встретилась женщина, предложила остаться, показав на полуразрушенный дом:

— Вот кухня тут сохранилась, печка есть. Правда, окна разбиты, но ничего, вставите…

На платформе оставалось довоенное коровье кожсырье – им и кормились: шерсть палили, из кожи суп варили. А еще я ходил к немецкой кухне – собирал, если повезет, картофельные очистки. Бывало, и собакой убитой не брезговали.

…Однажды ночью умерла мама. Это была уже вторая, после бабушки, смерть – на моих глазах — в нашей семье. Утром положили ее к разбитой стенке, засыпали. Через несколько дней умерли сестра Галя и брат Женя. Положили их рядом с мамой, тоже засыпали. Потом уже и снегом припорошили. Сестра Клава тоже слегла, ходить от болезни и голода уже не могла. Один я бодрствовал и пытался хоть что-то найти поесть. Мы были в плену у голода и не знали, что 19 ноября наши войска пошли в наступление и окружили Сталинград.

30 января вдруг вижу и глазам своим не верю: красноармейский солдат бежит с автоматом – первый солдат-освободитель. Я попросил у него сухарь — дал пару. Принес Клаве. Мы с ней в этой полуразрушенной кухне к тому времени вдвоем уже остались: соседка Мария Федоровна — тетя Маруся — вернулась в наш дом на Солнечной улице, который пожаром не был полностью уничтожен.

Как-то я возвращался от тети Маруси, которую навещал, догоняет меня старший лейтенант. (Был уже февраль — Сталинград освободили полностью).

— Дядя, у вас нет спичек? — спрашиваю.

— Тебе зачем? Куришь что ли?

— Нет, у меня сестра больная лежит — надо печку растопить.

Военный вместе со мной зашел, посмотрел на место нашего обитания. Потом он вернулся вместе с командиром полка Иваном Гордеевичем Елисеевым и двумя санитарами на запряженных санях.

Нас забрали в санчасть. У сестры оказалось воспаление легких — вылечить ее не удалось. А меня так и оставили при санчасти — воспитанником полка. Когда ввели погоны, командир распорядился присвоить мне звание ефрейтора и тоже сделать погоны. Воевать мне, хоть и наградили потом медалью «За оборону Сталинграда», правда, не пришлось: помогал поправлять перевязки раненым, писал от их имени письма домой…

Когда полк перебазировался в Вишневую балку, Елисеев меня спросил:

— Костюшка, а у тебя есть кто из родных?

— Отец, сестра и брат — на фронте…

— А какие-то знакомые в Сталинграде?

Я назвал тетю Марусю, и он распорядился, чтобы меня (вместе с врачами) отвезли к ней. Приехали вовремя: у Марии Федоровны сын больной лежал. Пока полк стоял под Сталинградом, его вылечили.

Победу встретил в Махачкале

Гвардейская наша дивизия снялась, погрузилась в эшелон. По дороге бомбили. Командир роты разведчиков организовал самодеятельность. На остановках, а они, бывало, и по нескольку часов продолжались, выступали перед собравшимися жителями. Я пел под баян «Бьется в тесной печурке огонь». Женщины почему-то плакали.

В апреле 1944-го, когда воевали уже на Украине, Иван Гордеевич мне как-то сказал:

— Хватит тебе на войне быть, скоро за границу пойдем!

И отправил меня со своим ординарцем Гришей Пенкиным в город Тулу, к свой жене Ирине Григорьевне, где она с сестрой и дочкой Лидой проживала в однокомнатной квартире. Приняла она меня хорошо, заботилась, хотя и самим им жилось нелегко. Думаю, командир полка хотел меня даже усыновить. После войны, конечно, если один останусь. Он ко мне привязался, полюбил. Обо мне и говорить нечего: до конца жизни буду Ивану Гордеевичу Елисееву благодарен.

В Туле я окончил 4-й класс, а потом решил съездить в Сталинград: там ведь соседка Мария Федоровна жила в нашем доме, может, весточку какую получила от воевавших отца, брата или сестры. А еще была мечта поступить в Суворовское училище. Сбыться ей, правда, было не суждено, хотя в райвоенкомате, куда я первым делом зашел, когда был в Сталинграде, даже направление в Суворовское получил, в Саратов. Но тогда не получилось, а после войны — расхотелось.

К моей радости, оказалось, что сестра Шура писала Марии Федоровне, которая ей и сообщила, что я с полком отправился на фронт. Когда часть, в которой Шура служила связисткой, стояла на формировании в Нарофоминске, я у нее даже побывал, а потом опять уехал в Тулу — к Ирине Григорьевне.

В конце войны мы с сестрой, которую к этому времени демобилизовали, уехали в город Махачкалу, где я и узнал о Победе: в два часа ночи вдруг заговорило радио. Все вышли на улицу — на центральную площадь. Всеобщее ликование словами не передать! Хотя, конечно же, многие плакали не только от радости, но и от горя, которое мало кого миновало.

А в ноябре 45-го нас ждала еще одна великая радость: в Махачкалу приехал отец. Он, сестра и я — только мы из всей большой семьи остались в живых. Втроем и вернулись в Сталинград, несмотря на то, что от него остались одни развалины. Остановились на левом берегу Волги, в Красной слободе: отец нашел там какую-то землянку, поправил, подремонтировал – стали жить. Он хотел, чтобы я пошел по его, плотницкому, делу, но я в ремесленное поступил на моториста учиться. Училище было при судоремонтном заводе. Окончив в 47-м ремесленное, стал на сухогрузном теплоходе работать: помощником механика, механиком. Когда на флоте пошло совмещение профессий, выучился на судоводителя, окончив вечерне-заочное отделение речного училища. (Последняя должность — капитан-механик грузового теплохода.)

А с Иваном Гордеевичем Елисеевым мы, как расстались в 44-м, так ничего и не знали друг о друге. Но мне в жизни как-то везло и на людей хороших, и на встречи. Приехал я однажды в Ахтубинск к невесте своей Антонине (ее отец был капитаном буксирного теплохода, и они там зимовали), познакомился с парнем, служившем в Туле, попросил его сходить по адресу Елисеева. Он потом сообщил мне, что Иван Гордеевич уже не там живет, а во Владимировке — военном городке, совсем рядом с Ахтубинском! Мы списались, а в 52-м, наконец, встретились. При не совсем обычных обстоятельствах.

Вышли тогда холодной весной в рейс — большая льдина попала под корпус, повредила лопасти. Мы кое-как пришли в оказавшийся совсем рядом Ахтубинский судоремонтный завод, чтобы ликвидировать последствия аварии, а я отпросился в гости к Елисееву.

Так и встретились — через восемь лет. Первый раз выпили вместе.

— Если бы не письмо, я бы тебя, Костюшка, и не узнал!

Долго переписывались, а потом, когда Ивана Гордеевича комиссовали по болезни и он с женой уехал в Ригу, связь опять оборвалась. Вновь мы встретились уже 72-м, в Волгограде, и снова при счастливом стечении обстоятельств. Моей сестре Шуре, которая продолжала жить в Сталинграде, именовавшемся уже Волгоградом, попалась на глаза заметка в газете «Молодой ленинец», в которой рассказывалось обо мне как воспитаннике полка. Сообщалось, что меня разыскивают Чуянов (который вручал нам гвардейские знамена) и Елисеев.

К.Д.Зимин 66 лет спустяВстретились мы на Мамаевом кургане 2 февраля, когда праздновалось освобождение города, вместе потом в телевизионной передаче участвовали. И в следующем,73-м году, встречались: пригласили нас в село Котлубань, которое мы освобождали. Тогда-то и организовался под председательством Елисеева совет ветеранов нашего полка.

К этому времени я уже ушел с самоходки: стал работать на берегу, на судоремонтном заводе в затоне имени Жданова. (Общий рабочий стаж у меня 59 лет.) В Горьком была квартира, жена и двое сыновей — Евгений и Сергей, которые сделали меня потом счастливым дедушкой (а теперь вот и правнуку Вове уже 12 лет!). А ведь род моего отца — по мужской линии — на мне мог бы и закончиться (старший брат погиб на войне). Если бы тогда, хоть и в освобожденном, но все еще погибавшем от голода и холода Сталинграде, командир полка не взял с собой оставшегося одного и много уже чего в своей короткой жизни повидавшего и пережившего мальчишку.

Татьяна Шукова. Фото Вадима Мардавьева и из семейного архива.
(по материалам сайта http://www.vnpinfo.ru/)