Информационный сайт НРУ

Нижегородское речное училище им. И.П.Кулибина

Подразделение ФГБОУ ВО «Волжский государственный университет водного транспорта»

Медведица (Дальний поход)

Вступление или «Трудовые подвиги»

Вооруженные Силы Союза ССР. Кто знаком с этой абреавиатурой тот легко представит лубочный плакат, с которого на вас пронзительно смотрят парни с крепкими подбородками. Проницательный взор из-под бескозырок, пилоток, шлемов будет сверлить вас насквозь. В руках они сжимают автомат, рычаги управления и вообще все, что под рукой.

Советский воин! Непременный атрибут агитационной печати эпохи социализма. Советский народ любил свое детище, и они, Вооруженные Силы, платили своему родителю не менее трепетной любовью. Ребеночек, правда, требовал больших затрат, но за этим дело не стояло. ВС в меру своих возможностей и способностей стремились компенсировать часть расходов народному хозяйству. А так как кроме ветоши изношенного обмундирования и вышедшей из строя военной техники они ничем порадовать не могли, то стремились принять участие в обеспечении этого самого народного хозяйства. Особенно воины преуспели на такой благодатной ниве как «битва за урожай». Одно только слово «битва» подвигало армейских стратегов на невиданные свершения в стремлении победить противника. Посему, когда начиналась так называемая битва, поля российского Нечерноземья становились похожими на армейские полигоны. Колонны армейских грузовиков с парнями в пилотках следовали на уборку хлеба. Тысячи воинов и курсантов военных училищ помогали трудовому крестьянству одолеть невидимого противника в вышеупомянутой битве.

Флот в силу специфики был не так активнозадействован на подобных маневрах. Но тоже был отмечен на локальных участках трудовых подвигов. Об одной эпопее, в которой всегда есть месть подвигу, и пойдет повествование. Читайте повесть «Медведица» или «Дальний поход», в которой несколько матросов Военно-Морского Флота оказались в срединной России и чем они там занимались. Я ни в коей мере не хочу бросить тень на славный ВМФ. На чем и стоит Флот, так это на юморе и здоровом хохоте. И если кто из читателей, читая эти рассказы, рассмеется и вспомнит время, когда он носил бескозырку или пилотку, то я своей цели достиг.

Свинцово-серая вода тугими кольцами выбивалась из-под кормы «Бука», чтобы на просторе развернуться пушистыми, бело-пенными усами. Мы на Волге. Почувствовалась волжская свежесть. Остался позади неспокойный переход по каналу имени Москвы с его бесконечными шлюзованиями. Хотя проблем у такой судовой единицы как наш «Бук» во время шлюзования не возникало, так как шли без буксира, но все равно утомительно. Все позади. За нами закрылись ворота последнего шлюза, сопровождаемые аккомпаниментом хриплого, спросонья, голоса диспетчера: «На 277, заснули…».

Начиналось утро. Серое неприветливое, когда ночь еще не ушла, спутав время, а утро уже настаивает на своем. Обрывки тумана, наслаждаясь ночным холодом, не спешат расплываться в небытие, а наоборот, пытаются вырасти в причудливые столбы. Но под собственной тяжестью тут же падают, расплываясь по серой, уже осенней воде. Волга спросонья хмурая. Бегут белесые барашки, погоняемые низовым пронзительным ветром. Одурело кричат голодные чайки, летая за кормой. Они нас явно с кем-то спутали. Харча от нас не дождесся. Сами еще не завтракали. Что было припасено с вечера, давно съедено. Я угнездился на корме среди бочек с бензином, ящиков, коробов. Так всего много, что не пройти. Но это лучше, чем упражняться с буксиром. «Бук» осел в воду по самые иллюминаторы и сейчас всем своим видом высказывает непомерную нагрузку. Он даже встречную волну не режет, как если бы был в своих габаритах. Он через нее переваливается, словно пьяный через забор. За штурвалом Спицин. Это чувствуется. Нет рысканья, и двигатель работает ровно. «Бук» как старый испытанный в работе мерин убедился, что от тягла никуда не денешься и нужно тянуть.

Я запахнулбушлат, натянул берет на уши, нос под мышку спрятал и оцепенел. Сна не было и, как ни странно, он не шел. В голове вяло, как диафильм, тянулись один за другим сюжеты прошедших лет. Но это уже был не мой фильм, я в нем не участвовал, я был зритель, перед которым разматывался сюжет.

От просмотра фильма меня отвлек стук открываемой двери рубки. Это наш командир Леня Спицин вышел покурить, вверив штурвал кому-то из молодежи. Он покрутился на корме, как кот на песочном ящике, и все никак не мог пристроиться. Наконец нашел удобное и подходящее для курения место: сел на бочку с бензином, а ноги положил на леер. Устроился наконец-то. Жадно затянулся, выпустил дым изо всех дырок и глубоко вздохнул. Упахался командир. Нужно ему поспать предложить. По моим подсчетам к повороту на Медведицу только завтра подойдем, а скорость у нас такая, что штурвал можно и без рулевого оставить.

«Отбрасывай все мысли, Виктор. Месяц в командировке, да месяц на базе и все, ДМБ» - как будто в пустоту бросил фразу Леня.

«Домой хочу, Лень, к маме» - не вынимая носа из подмышки, прогундосил я.

«Да я понимаю» - вздохнул Леня. Последний раз затянулся, затем бросил окурок. Проследил как он, зашипев, исчез в потоке и пошел в рубку.

Между тем набирало силушку солнце. Если поначалу его и видно-то не было, то сейчас его сырнистый кусочек появился над кромкой берега и застыл, словно соображая, выкатываться далее, или а ну его. Но чувство ответственности и долга взяло свое. Солнце поднатужилось, поднапряглось и перевалилось через верхушку леса. Поначалу потухло в еловой кондовой тьме, но затем просунуло свои лучи через могучие темные лапищи и начало с Волгой играть в ладушки. Вот что значит сила света. Барашки на волнах закурчавились задорнее, и водица в Волге не такая свинцовая стала. Нет-нет, да и вспыхнет синеглазо.

«Бук» еле ползет, но берега меняются. Только что еловый лес по берегу шел. Кондовый такой, прочный, солидный. Возле него и Волга текла тише, вроде как окрика боялась, свекра грозного. Вот березняк потянулся. Совсем другое дело, даже берег заискрился. Осень еще ранняя, листья охальник ветер не посрывал, так что прятаться не надо. Березки на берег дружной толпой выбежали, а когда их много, то никто им нестрашен. Да и Волга березкам не мачеха, сама заискрилась, глядя на них, молодость вспомнила.

О, дымком потянуло. Нет, не с берега, а из трубы нашей, катерной. Это Вася Калганов проснулся и решил завтрак готовить. Он у нас самый голодный и вечно голодный. А голодать есть чему. 197 см. роста, и венчала всю эту громаду по -детски улыбающаяся голова с добродушно оттопыренными ушами. Добрейший парень. И вот с этим чудом природы Вооруженные Силы поступили крайне несправедливо: то ли сантиметр, то ли два, но Васе не хватило гвардейского роста получать нормативные полторы пайки. Не дотянул наш Вася и все тут. Конечно, местные коки Васю не обижали и щедро отваливали ему не только полторы пайки, но и две. Дескать, ешь, но Вася все равно расстраивался и говорил о принципе. Но принцип не мешал ему сейчас греметь кухонными причиндалами и растапливать печку. Как Вася умудряется орудовать в нашем камбузе со своими габаритами, ума не приложу. Я тоже вроде не маленький, но выбираюсь оттуда ободранный с побитыми углами.

«Пойду, предложу свою помощь» - решил я. Но от моей помощи Вася категорически отказывается, мотивируя, что я свое отготовил. Это он на мое предстоящее увольнение в запас намекает.

«Приятно, черт возьми» - буркнул я слова благодарности, но работу себе нашел. Пошел спускать воздух из системы обогрева, так как расширительный бачок нашего центрального отопления начал пыхтеть и потрескивать. Вася разжился дровами и их не жалел. Воздух с шипением вышел из-под пробки, и тут же в трубопроводах зацокало. Пошла горячая вода. В катере стало тепло и уютно. Пока я бродил по машине, просматривая сердцевину нашего старины «Бука», Василий привлек проснувшуюся молодежь к накрытию на стол. Когда я спустился в салон, то осталось только подивиться расторопности молодежи. Сонный Спицин выбрался из своего командирского носового салона, и только присвистнул. А присвистнуть было чему. На столе стояла огромная чугунная сковорода, взятая когда-то откуда-то. Такая сковорода могла накормить не пять воинов, а гораздо больше. Сейчас она была наполнена разогретой гречневой кашей с мясом.

«Ну Вася ты даешь!» - восхитился Леня. Вася скромно зарделся. Сковорода было опустошена с завидной быстротой и вытерта хлебом до блеска. Потом много и долго пили чай. В итоге осоловели от обильного завтрака.Тепло, шедшее от печки доконало нас окончательно. Спицин на правах старшего проявил благородство, заявив, что сейчас будет его вахта. Что же очень даже кстати, особенно после такой еды.

«Всем спать, но недолго» - спохватился Леонид.

«А то работы полно!» - добавил он.

Я и Вася остолбенели. На нашем «Буке» и вдруг работа. Нет кусочка палубы, чтобы присесть. Спицин сам на бочке с бензином курил. Но слово командира…это слово командира. Вася распорядился по помывке посуды. Он все больше входил в роль старшего по группе. Я уже был не в счет. Нужно сказать, что это у него неплохо получалось. «Бук» в это время шел, вроде как сам по себе. Он был так нагружен, что не только с курса сбиться, дай Бог, вообще передвигался. То я, то Вася выглядывали из салона, корректировали закрепленный штурвал. Пока мы лениво болтали, раздался тревожный гудок: «длинный - три коротких- длинный», то есть «обращаю внимание». Прямо на нас или мы на него шел великолепный пассажирский теплоход. Я и Вася, разбивая друг другу лбы, вылетели к штурвалу и дали «вправо». «Бук» нехотя повернул в сторону. Действительно, не «туристу» же сворачивать. Со стороны мы, конечно, представляли уморительное зрелище. Осевший дальше некуда «Бук», весь заставленный хозяйственным барахлом, хоть и для солидности покрытый брезентом. Он больше напоминал снабженческий катер какой-нибудь лесозаготовительной конторы, а не боевую единицу ВМФ. Вахтенный начальник наверняка глазам своим не поверил, видя развевающийся военно-морской флаг. Вася, чтобы сгладить возникшую неловкость, вышел из рубки. Распрямил свои без малого два метра и помахал рукой штурману:

«Дескать, извини, друг, с кем не бывает». «Друг» прошел в опасной близи возле нас, подняв волны выше сельсовета. «Бук» недовольно зафыркал выхлопной трубой от такой бестактности, но не стал валяться с бока на бок, а отряхнулся от потока воды и пошел дальше. Больше всех пострадал командирский носовой салон Спицина. Ему, видите ли, во время сна душно было, он иллюминаторы открыл. Да ему все равно на вахте сейчас стоять, просохнет его девичья постелька. Но мы действительно обнаглели, шли по самому центру фарватера. Это хорошо, что теплоход пассажирский. У него рубка в носовой части расположена, а если бы «Волго-Дон» шел или «Волго-Балт». Эти бы только потом поняли, что наделали. Мы тоже хороши! Даже на Волгу УКВ(рацию) не дали. Ну, нет у ВМФ лишней рации, нет! Спицин виновато поморгал и сел за штурвал. Ничего не скажешь, это он с утра на стрежень вышел. Ничего, сейчас вдоль бережка поползем, тихонько-тихонько, низенько-низенько. Вообщем мичману вахту стоять, а нам выполнять волевое решение командира, идти спать. Что мы и сделали очень оперативно.

Заснул я быстро. Сказалась бессонная ночь, да и плотный желудок не сбросишь со счетов. Когда открыл глаза, то в салоне никого не было, слышно было только погромыхивание посуды в районе камбуза.Это Вася был верен себе, решил что-то готовить. Когда я выбрался наверх, то предстала замечательная картина. Леня поставил на штурвал молодого матроса, а сам, забравшись на почетное и уютное место, читал журнал. Этим почетным местом была верхняя крышка камбузного люка очень теплая от печки, и для уюта обитая поролоном. В руках у Лени была огромная кружка горячего чая. Нижние дверцы камбуза были открыты и оттуда, расставив локти, выглядывал Вася с такой же кружкой. Помимо нее он держал бутерброд, состоящий из буханки, разрезанной вдоль и густо залитой вареньем. Четвертый член нашего экипажа чистил картошку на корме. Глядя на мою помятую физиономию, Вася вежливо осведомился:

«Чайку*с не желаем*с».

«Желаем*с» - широко зевнув сделал я заявку.

«Мы мигом*с» - пообещал Вася и исчез. Показалась кружка. Вроде как сама по себе встала на порожек камбуза, затем очень аккуратно и очень медленно- Васина тыква. Судя по отработанным движениям, он все-таки синяков в «Буковской» неуютности наполучал. Я сдал задним ходом свою заднюю часть в проем салона, укрепился вровень с гадами рулевого, или файс ту файс с Васиной физиономией, торчащей на том же башмаковском уровне и принялся за чаепитие. В рубке воцарилось молчание, каждый наслаждался чаем.

«Что на ужин будем готовить, орлы?» - как-то по будничному поинтересовался Леонид.

«Так мы еще и не обедали, командир» - живехонько откликнулся Вася.

«Вася, ты на часы посмотри, какой обед?» - удивленно воскликнул Спицин.

«Ну что» - не сдавался Василий.

«Мы куда-нибудь торопимся?» - оппонировал мичману Вася.

«Убедительно!» - фыркнул я в кружку.

«Вот видите, товарищ мичман» - воскликнул Вася: «Народ принимает предложение с пониманием».

«Народ» - это я, гордо распрямился. Это означало, что удобнее улегся на салонный трап.

«Мне-то что» - буркнул Спицин.

«Все сожрете сегодня, а нам еще около суток идти…» - добавил он, не отрываясь от журнала.

«…Хватит и на двое суток» - не дал развиться черной Спицинской мысли Вася. Я в очередной раз вытянул свой позвоночник, чтобы лицезреть нахальную Васину физиономию. После непродолжительной дискуссии контингент спорящих, состоящий из Васи и ленивого оппонента Лени, решил на обед сварить борщ с тушенкой, а ужин приготовить поздно

«Пойдем и ночью» - пригрозил командир.

Васю такое решение вполне устроило. Он стал вытягивать свое туловище из камбуза с явным желанием идти на корму за картошкой. Васи было так много, что часть его уже была в рубке, а ногам, казалось, не будет конца. Но все заканчивается, закончились и Васины ноги. Потом он долго выходил из рубки и не менее долго заходил с картошкой. На катере кругом был один Вася. И когда он снова уполз на камбуз, мы почувствовали свободное место для перемещения. Даже я выбрался и пробрался на корму в свое гнездо среди ящиков.

Мы медленно, но верно пробирались вдоль берега. Оказалось, идти так даже удобнее. С нашей скоростью явнее прослеживалось движение катера относительно берега. Удивительное дело: центральная часть России, Волга-главная ее улица и такая пустынь по берегам. Где –где мелькнет деревня, а городов после канала и не встречалось. Вот уж воистину: «Ни огня, ни темной хаты…».

Обед превзошел все ожидания. Эмалированное ведро стояло посередине стола и парило. Вася умел готовить с размахом. Мало того, что борща было много, так он был такой плотный, что поварешка не плавала на поверхности, она лежала. На пряности наш доморощенный кок не поскупился: на поверхности борща была целая поляна из лаврового листа, черного перца и еще чего-то. Рядом с ведром и горой крупно нарезанного хлеба угрожающе желтела горчица, спицинская слабость. Вася все предусмотрел. За такой подхалимаж нужно Спицину посоветовать выдвинуть Васю на присвоение воинского звания «старший матрос». Да и пора уже, после моего ухода в группе он самый старший будет по сроку службы. Вася взял чумичку (поварешку) и щедрой десницей накладывает ароматнейший борщ-харчо.Съесть по паре мисок этой благодати для нас труда не составило.

«Ну и жрать» - сказал, покачав головой Спицин, когда чумичка заскрежетала по дну ведра.

«Как работаем, так едим» - живо отреагировал Вася на инсинуацию командира. Обед на этом закончился.

Спицин распределил вахты: сейчас стоит Калганов (он же Вася), затем я. Это с 20 до 24 часов. Затем он, Спицин, с 24до 4 утра. Утром –я, с 4 до 8. Молодежь на подхвате, спит ночь, потом опять на подхвате. «Подхват» молодежи выразился на данный момент в помывке посуды. Затем Спицин дал им изучать «Правила плавания». И то верно. Выспались уже.

В двадцать часов я принял вахту у повеселевшего Василия, и он пошел выполнять свою угрозу: жарить картошку. Ему ее уже почистили. Вновь была раскочегарена плита. Почетное место на плите заняла сковорода-монстр. Интересно, все-таки, откуда ее украли. Но сковорода как сфинкс в пустыне, строго хранит свои тайны. Скоро запах жареной картошки заволок все свободное пространство «Бука». На запах выглянул из своего командирского шкафа (салончик, носовой маааленький) Спицин, повел своим тонким породистым носом из стороны в сторону.

«На сале?» - задал вопрос Спицин.

«На сале» - утвердительно кивнул головой Вася.

«Откуда?» - последовал второй вопрос.

«Оттуда» - прозвучал лаконичный ответ.

«Понятно» - сказана была фраза.

На этом содержательный монолог завершился. Сковорода в очередной раз была вытерта хлебом до чугунного блеска и успокоилась до утра. Народ потолкался в рубке, но я их шугнул вниз, чтобы не мешали. Нужно сказать, что никто и не возражал.

Серая пастель накрыла Волгу. Контуры леса по берегам размылись. Зажглись знаки судоходной обстановки. Включил бортовые огни и я. Иллюминацией наша судовая единица не отличалась, читать было затруднительно, и народ в низу быстро затих. Спицин пару раз выходил покурить, мы обсудили навигационную обстановку и он отправился спать. Как-то разом все стихло. Тишину нарушали только проходящие мимо суда, которые без труда обгоняли наш ковчег.

Приглядевшись, нашел створные знаки, выровнял наш транспорт по самую правую кромку, чтобы никому не мешать и оцепенел.

Это еще что? Скрип, скрежет, огней полно. Что за напасть. О бог ты мой, это зем.караван на плесе работает. Дноуглубитель, две шаланды, мотозавозня толкается. Нужно их аккуратненько обойти. Путейцы народ серьезный, на тросах поднимут запросто. Дай-ка я запрос огнями сделаю, чтобы тросы стравили на всякий случай, а то винт покорежат. Спасибо, орлы, мигнули, значит, трос сбросили.

Вот и Леонид вышел. Не спится командиру, скрип и визг разбудил. Да, причудливые звуки. Симфонический оркестр в сочетании со свиным визгом.Не зная, не поймешь, что это за кокафония.

«Иди спать, командир, час еще впереди» - сказал я.

«Что-то не спится? За штурвал хочешь? Тогда садись, а я чайку вскипячу на плитке, мигом» - добавил.

Пара кружек закипела быстро и мы очень довольные собой пьем обжигающий чай и…молчим. Кажется, сто лет друг друга знаем. Странное дело воинская служба, ты ее не выбираешь. Сводят тебя с людьми, хочешь, не хочешь нужно ладить, жить. Нам еще с Леонидом повезло, крупно повезло.

«Ладно, Вить, иди спи» - произнес старшой. Чувствую, нахлынуло у человека что-то, посидеть одному нужно, подумать.

«Счастливо тебе командир» - говорю я и спускаюсь в салон.

Проснулся я от …тишины. Двигатель не работал, тихо вокруг до звона в ушах. Быстренько прыгаю по трапу наверх, и все стало понятно: туман. Мы стоим носом в берег. Молочной плотности туман разлился по Волге, переплеснулся через берег и выполз на прибрежные луга. Не видно ни-че-го. Даже кусты на берегу размылись, смотрятся как причудливые чудовища. Нет, звуки все-таки есть, трубные, низкие, наполненные тревогой. Это самоходки волжские предупреждают о себе. Им особенно тяжело: носом в берег не ткнешься, разве что на якоря встать поближе к краю судового хода. Значит не одни мы в этом застывшем мире. Не знаю зачем, но я сбросил трап и пошел в самоволку на берег. А чего, действительно самовольное оставление борта. Устав Военно-морского флота так и гласит. Ладно, устав меня не покарает, надеюсь, а походить размяться нужно. Через пелену тумана в далеке видно стадо, чего-то добирают коровы на осеннем лугу. Интересно, сейчас пастуха повстречать. Ошалеет дядька: пустынный берег и вдруг революционный матрос в бушлате, воротник поднят, физиономия не бритая. Жалко бескозырку не ношу, а так сюжет к картине «Вперед, Балтика». Что-то уныло вокруг.

«Погоды нынче стоят хреновые» - так бы сказал кумир русского офицерства поручик Ржевский.

«И выпить хочется, да денег нету» - продолжил бы советский офицер Иванов.

Хлопнула дверь рубки. Еще один самоходчик, Спицин называется. Пописайте, Леонид Васильевич, пописайте. С борта это самое удовольствие, только сильно инструментарием не размахивайте, а то леера погнете.

«Что, командир, стоим!» - вот ведь непутевый я, каркнул и напугал мужика. Сейчас точно дернется и фальшборт вдребезги.

«Тьфу ты, орешь не к месту. Чего бродишь как призрак?» - выругался Спицин.

«Да тоже пописать вышли, Леонид Васильевич. Только с бережка оно сподручнее, и катер целее опять же» - острил я.

«Да иди ты» - отвечал Леня. Так и началось утро.

Спицин забирается на берег, и мы долго стоим. Все-таки я не прав, охаяв эту осеннюю поникшую красоту. Природа Средней полосы застенчивая. Нет южных ярких красок, нет броскости. Все больше размытые тона, как акварели. А потом где же красоты набраться, если сейчас поднимется ветер и разметает подолы у берез и осин. Тут уж не до нее, красоты. Спрятаться бы куда-нибудь с глаз долой да стыдливо дожидаться снега, чтобы прикрыть наготу. А сейчас безмолвие, туман, даже солнце вставать не торопится. Ветер, похоже, расхотел хулиганить и спрятался по низу берегов. Но это ненадолго. Выберется он скоро из низин, из колдобин студеных и пойдет заворачивать притихшую сонную Волгу в рулоны. Та спросонья не разберется, потом возмутится, воспротивится такой вольности. И начнет гулять барашками волжское сопротивление. Ветру это только в радость. Лохмы свои распустит, расхохочется нахально, Волгу в покое на время оставит и давай по берегам осины гонять. Они девушки десятка не храброго, затрясутся разом, раскраснеются от такого вольного обращения с ними. Хорошо, если рядом ельник стоит, серьезный такой, молчаливый. Можно за его спину спрятаться и остатки красоты своей осенней сохранить. Надежный он, ельник, как мужик степенный, охватит лапищей своей плечо хрупкое, но не грубо, бережно и никакой распутник-ветер не страшен. Покрутится-покрутится, о лапы еловые поударяется, поотскакивает, да и был таков. Чего с него возьмешь, ветер он и есть ветер. А вслед ему только еловый гул: «Не замай» раздастся. И осины оживут разом, листьями затрясут и серебряным звоном ельнику благодарность учинят: «Дескать, спасибо, спасибо, спасибо». А ветер и думать о них забыл, помчался дальше по волжским берегам лихачить. Проскочит мимо березовой рощи, не удержится, обязательно пошалит. Березовые шали из рук вырвет, вверх взовьет и какое-то время за собой тащит: «Догоните, девушки-красавицы, догоните». Увлечется такой игрой и не заметит, как со всего размаху в сосновый бор влетит. Там шутки плохи. Стоят корабельные сосны на волжских берегах как братья родные, плечо к плечу. Им не то, что ветер, ураган не страшен. Как начнут они нахала метелить своим кронами, только гул по верху пойдет. Это тебе не подолы осинам задирать, не у берез платки из рук вырывать! Пару раз прокрутит сосновый бор забияку по своему кругу, надает тумаков, не сильно, но увесисто, для порядку больше, да и выбросит на какую-нибудь просеку. Отряхнется задира, подскочит уязвленный, руки в боки, ан красоту свою показывать не перед кем. Один ольшаник вокруг мелкорослый заходится едким смешком: «Видели мы тебя, видели, красавца, хи-хи-хи».Ветер опять в позу горделивую встает, шапку заламывает, а ольха как девчонка-недоросток опять свое : «хи-хи-хи». Ну не будешь же с мелкотней связываться! Помчится наш молодец куда глаза глядят, пока об волжский откос не ударится и не угомонится. Под обрыв заползет сил до следующего раза набираться. А потом все сначала!

Так вот мы и стояли, два воина флота Российского в самом центре России, наслаждаясь природой. Наше внимание привлек теплоход «Сормовский», который, несмотря на туман, шел. Медленно, но шел, напоминая о себе низким ревом гудков. На рубке у него вращался пенал локатора. Мы только переглянулись и, не сговариваясь, осыпая берег, рванулись вниз на катер. Мгновение и, Леня в рубке. Мне выдернуть трап проблемы не составило. Оскорбленно взвыл двигатель, когда его бесцеремонно поставили на обороты и дали «Задний ход». Поднимая облако мути в воде «Бук» лихо на «пятке» развернулся и пошел за «Сормовским». Ну что? Можно сказать- удобно устроились. Туман был такой, что мы практически утыкались этому монстру в корму. Конечно, были бы мы люди гражданские, нас бы наверняка попросили не создавать аварийную ситуацию. Судоводителей «Сормовского» наверняка сбил наш флаг ВМФ, да и мы в форме. Может, они и запросили нас, так на борту «Бука» рации УКВ не было. Не знаю, одним словом, но в безопасности кормы этого судна мы шли несколько часов. Другие безлокаторные стояли на кромке судового хода и отдыхали.

Но всему приходит конец. Туман стал рассеиваться. Можно было уже разглядеть солнце. Ну и робкое же оно осенью. Сделало одну попытку, выбросило первые лучи в желе тумана, а они там и завязли. Напугалось светило. С трудом их вытащило, и опять за горизонт спряталась. Не время еще, дескать. Солнце тем временем еще одну попытку предприняло. Мобилизовало свою силушку и пронзило туман. Тот даже неожиданно вздрогнул, винтом заклубился. Возмутился, значит. Но его время ушло. Лучи стали настырнее, уже не в одиночку, а веером, ослепительно –золотистым пошли в наступление на этого ночного монстра. Тут и Волга встрепенулась, заискрилась синевой, солнце голубыми брызгами обдала. Обрадовалась, что ее от этого ночного тирана освободили. И монстр отступил, медленно, нехотя, но начал отползать в спасительную тень берегов. Там он отсидится, чтобы опять к вечеру выбраться, распустить свои щупальца, обволочь Волгу, до самого утра получить ее в свою власть.

Здесь мы нашего покровителя поблагодарили, погудев ему на прощание. Яиз рубки выбрался, спасибо ему сказать. Вахтенный тоже вышел, рукой помахал. Приятно.Понял, что мы за гуси.«Гуси» тем временем огляделись и поняли, что нам до Кимр еще далеко. Этот маленький волжский городок был вехой, так как после него в часе ходьбы нужно было смотреть поворот. Плес очистился окончательно от тумана, и на вахту мы поставили наших коллег, а сами не отказались от чая на кормовых свободных местах. Говорить не хотелось. Шумно прихлебывая чай, мы лениво перебрасывались незначительными фразами и осматривали берега. Трудно вспомнить сколько раз мы уже сюда ходили. Это мой последний поход на Медведицу. Потом останется только в памяти. Резко почувствовали усталость. Все-таки несколько часов в таком напряжении сказалось. Леня занял свое любимое место на нашей лежанке в рубке, я- спрятался в своей конуре, закутавшись в бушлат. Не хотелось уходить с воздуха.

Берега Волги стали ниже, более пологими. Все тянулись поля, поля. Какое-то село показалось. Странно. Раньше чего-то не видел. Просыпал, наверное. Даже церковь на пригорке приглянулась. Умели раньше храмы ставить, со всех сторон видно. Кто это написал, не помню «Край ты мой заброшенный, край ты мой пустырь, сенокос нескошенный лес да монастырь». Вот сейчас купол особенно смотрится на фоне бегущих облаков. Тверь уже северная область. Церкви однокупольные, в основном. Новгородский стиль. Стоят как грибы-боровики, не столкнешь, не свалишь. Нужно бы в село Верхняя Троица наведаться. Так в избу-музей М.И. Калинина и не сподобился сходить. Все «на потом» откладывал

Мы оставили по левому борту Кимры. Это небольшой, можно сказать заштатный городишко, в Калининской области. Лучше сказать в Тверской. Тогда целостней возникнет картина этого уездного маленького городка. Когда писатель Островский А.Н. писал, что некрасивых городов на Волге не бывает, а какие там люди, то он явно имел в виду не Кимры. Кимры на красивый город не тянут. Хилая набережная вдоль Волги с ядовито-зелеными запыленными тополями. Совсем недалеко от нее-базар. Чуть повыше- горисполком с линялым, когда-то красным, флагом и незаменимым памятником Ленину покрашенным бронзовой краской напротив. Чуть в стороне-памятник погибшим в Великую Отечественную войну. Пожалуй, и все. Дальше неразборчивыми рядами идет разношерстный частный сектор. А забыл. В Кимрах есть великолепная баня, очень уютная и чистая. Гордость кимрчан. Во как вывез. Что-то получилось китайское «кимр -чан». Времени у нас будет достаточно на Медведице. А так как баня в лагере проблематичная, там только душ, то уболтаем Леонида Васильевича свозить нас попарить косточки в этой уютной баньке. Да он сам великий охотник до этого дела. Кимры для нас определяющая веха. От нее час- два хода и мы на повороте на Медведицу. Но это не при нашей теперешней скорости. Пройдет сейчас не меньше четырех часов.

Пропустить впадение реки Медведицы в Волгу невозможно. Она не впадает как маленькая лесная речушка. Она выкатывается из мощного ельника, густо поросшего на ее берегах и как-то крутолобо, упрямо, под прямым углом напирает на Волгу. Медведица она и есть Медведица. Такую не назовешь белочкой или лисичкой. Колор не тот, стать другая. Даже Волгу и ту на мгновение оторопь охватывает, когда такой вал в бок вливается. Ельник со своей хозяйкой расставаться не спешит. Вываливается всей дремучей ватагой на Волжский берег, бежит по течению какое-то время. Не увидев знакомой реки, замедляет свою прыть и, сходит на нет, уступая место разнолесью.

Повернув в русло, сразу же почувствовали, что река хоть и равнинная, но лесная, с норовом. Вода у берегов черная, прозрачная. Много заводей, для рыбы раздолье. Еловым лапам тесно на берегу, так они над водой тянутся. Под такой лапищей не только зверье мелкое всяческое спрячется, лось потребуется- схоронится. Вот и становище рыбацкое. Здесь наши знакомые рыбаки, обосновались. Что-то тихо на берегу. Может, спят после обеда. Раньше мы к ним часто заходили. Народ гостеприимный, напоят- накормят, в основном напоят. Потом проведаем. Им помощь наша часто требуется неводы таскать. Так что еще увидимся.

Смеркается. Это нам даже кстати, так как судоходная обстановка на реке неосвещаемая, только деревянные бакены красные и белые светоотражающей бумагой обернуты. Когда прожектором осветишь, то белый или красный цвет отразится. Там уж соображай, как поступить. Еще дальше, вверх по течению, к селу Верхняя Троица и вовсе одни только веники торчат. Да, не удивляйтесь. Есть такие знаки судоходной обстановки. Веник метлой вниз на вешке-правая сторона судового хода, если метлой вверх-левая. Так и плывем мы, моряки, хи-хи-хи. Вообщем, ух ты мы вышли из бухты.

Но как бы мы медленно не добирались до места назначения, конец наступает. Ельник неожиданно расступился и показался наш лагерь, филиал ЦСК ВМФ на Медведице. Летом визг и шум слышался издалека, а сейчас тихо. Хотя кто-то встречает, рукой машет. Это завхоз местный, дядя Саня. Хотя на самом деле он мичман взаправдашний. Он настолько здесь прижился, что в Москву является разве что по вызову. И находится ровно столько, сколько требуется делу и обратно. Но здесь еще и старшой есть. Тоже мичман, только не сторож, а начальник всего этого хозяйства. Мичман Нестеренко его зовут. Вообще это место обжито моряками давно, со времен войны. Здесь запасной штаб ВМФ СССР был. Так старые люди из села Неклюдово рассказывают.

«Бук» повинуясь опытной руке Спицина, сделал красивый вираж и встал возле небольшого самодельного причала. Пришвартовав его, мы бодро приступили к выгрузке. Чего только не было на нашей многострадальной судовой единице. Вообще, из года в год эту экспедицию осуществлял МДК(малый десантный корабль). Да, не удивляйтесь, настоящий МДК со штатной командой и боевым расписанием по сменам. Задачи, правда, у него были самые мирные, вроде нашей, но выглядел он впечатляюще. Так вот в него, в этот самый МДК забивали вместо танков и морской пехоты всякую всячину, вплоть до сена для лошади. Но почему-то нынче решили не беспокоить эту милитаризированную единицу ВМФ, а послали нас, как голубей мира. Нужно сказать, что несколько кип сена мы везли, так как на балансе клуба в лице филиала на Медведице числилась лошадь. Звали ее Сокол. Это был уникальный мерин, седой от старости, толстый и наглый. Его давно уже не запрягали, да и не во что было. Что он делал, я не знаю, но на камбузе толкался постоянно и стал всеяден. А так как летом на Медведице помимо тренирующихся спортсменов была детвора из школы юных спортсменов, считай пионерский лагерь, то легко представить меню этого зарвавшегося нахала. За детьми он бегал как собака. В гриве и хвосте у него всегда были ленточки, цветочки. Вообщем, служил он декоративным пони.

С каждой выгруженной бочкой бензина или кипой сена «Бук» благодарно вздыхал, выгибал спину и терся побитой мордой о причал. В этот момент он любил нас, наш старый «Бук». Выгрузив грузы, мы давали возможность ему отдохнуть. Если остаться ночевать на катере, то можно было услышать, как скрипят его железные ребра-шпангоуты, щелкают, постанывают натруженные механизмы в машине, поднывают пиллерсы, бимсы и полубимсы. «Бук» знал, что завтра мы надраим его корпус и палубные надстройки. Если нужно, то покрасим, а машине будет обеспечена профилактика. Потом он будет долго стоять и отдыхать возле этого самодельного причальчика в окружении мелких лодок и лодочек. Потом, перед отходом, мы вытащим их на берег, перевернем на дощатые настилы. И они уснут до весны, убаюканные осенними и зимними ветрами. А пока они игриво ударяются о крепкие бока «Бука», словно пробуя его на прочность и проверяя, что он еще может. Катер легко вздрагивал от их задеваний, но хладнокровно терпел эти заигрывания. «Бук» тосковал по речным затонам, где он стоял среди себе подобных и они, старые речные волки, прошедшие не одну навигацию, могли долгими зимними вечерами рассказывать друг другу байки, начиная со слов: «Ты помнишь…».

Много чего мог рассказать старина-«Бук», много. А пока он радостно приподнимался над уровнем воды своей ватерлинией, показывая, что выгрузка идет успешно. Успешно-не успешно, но пока мы вытащили все на берег, стемнело. Причем очень внезапно темнота накрыла нас. Стало не видно в двух шагах. Чтобы закончить выгрузку, и привести все в порядок, включили прожектор.Раздалось долгожданное «Ура». Мы закончили работы.

Соло с гитарой

Нас позвали ужинать. Выяснилось, что в лагере есть кок, который будет готовить. Мы оказались при великолепном ужине: огромный таз с жареной рыбой и ведро картошки-пюре. В дополнение мичман Нестеренко презентовал нам соленых огурцов собственного посола. Ужинали при керосиновой лампе на летней кухне. Ели долго и много. Напившись горячего сладкого чаю, народ осоловел и, поблагодарив кока, пошел к месту засыпания. Накрывшая нас ночь изменила привычные очертания лагеря, а отсутствие света, сделала затруднительным передвижение. Мы то и дело теряли тропинку, пока добрели до знакомой нам постройки. Помогло отражение в окнах топившейся там печки. Открыв дверь, мы погрузились в теплый дых горячей плиты, которая, не спеша, догорала, отбрасывая на окна и потолок отражение раскаленных углей. Нам эта изба показалась уютнейшим помещением. Мы дружно свалились на койки и на время затихли. Глаза лениво следили за бегающими по потолку бликами, тишину нарушали только потрескивающие в плите угли. Казалось, остановилось время. Ночь окончательно занавесила окна черным покрывалом, отчего угли стали еще более сочными. Вдруг раздался аккорд гитары.

«Что это?» - Я как наиболее нервный дернулся на койке. Вообщем-то ничего. Когда Вася захватил свой инструмент, осталось загадкой, но на кухне гитары не было.

На флоте, да, наверняка и в армии, музыкальные инструменты это культ, а гитара в особенности. Играют и желают играть все. Этой гитаре повезло меньше всего. На нее плотно насели такие умельцы как я и Вася. Причем по слуху мы где-то шли на равных, но Вася был великий мастер импровизации. Выучив три, так называемых «блатных» аккорда, он мог исполнить любое музыкальное произведение. Во время исполнения онне менял ни последовательность аккордов, ни бой. А как он пел! Правильно говорят, что русский человек поет душой: ноты, инструмент это все не для него. Для него главное, процесс исполнения и совершенно не обязательно присутствие публики. Если она есть, да еще и благодарная, то это неплохо, но повторяю, совершенно необязательно. Вася был из тех, для кого публика была необязательная. Я стоял с ним вахты в котельной, и он доставал меня бесконечными импровизациями на темы флотско-армейских песен.

Это особый жанр. Кто не служил, тот не поймет. Служивые песни сродни блатным. Они играются на тех же аккордах и поются с таким же надрывом и с таким же страданием. Тематика единая: о загубленной молодости, о девчонках -изменщицах, старушке- матери, которая одна только и ждет героя-моряка, танкиста, пехотинца(все варьируется от рода войск). Конец тоже един, у одних ДМБ, дембель, у других-зона. Приходит этот герой, а его никто не ждет, и жизнь его пошла конусом. Когда наступило такое переплетение жанров неизвестно. Хотя почему неизвестно, известно. После войны из-за нехватки народа маршал Жуков, будучи министром обороны, издал приказ о призыве на службу бывших заключенных отсидевших сроки. Раньше после тюрьм не брали в армию, а тем более на флот. И пошло-поехало. А еще гадают, откуда пошла годковщина-дедовщина. Да все оттуда. Так что песни вроде «Нам нужны такие корабли на море… Северный флот не подведет...» это больше годится для строя. «Раскинулось море широко…О дружбе людской, о службе морской…» - это для самодеятельности. Но если дело касается кубрика или казармы, то тут уж извините: слезоточение и соплежевание вам обеспечено. И ведь пишутся эти песни! Что за безымянные акыны, ашуги и кобзари сотворяют этот жанр не знаю, но он есть.

Так вот этих песен наш Вася знал великое множество. Причем пел их без труда, на один манер, в одной интонации, но, повторяю с чувством. Котельная дрожала, когда Вася заходился и дрожащим от переполнявших его чувств голосом исполнял ту или иную музыкальную импровизацию загубленной жизни.

Вроде этой: «Там суровые дядьки не пускали нас в город и учили науке как людей убивать». Но конец всегда был жизнеутверждающ, всегда: «Мы вернемся к вам осенью с первое порошею, мы вернемся к вам, чтобы вашими стать» ну и так далее. Мною почин был подхвачен в полной мере. Наш Учитель Саша Делекторский почему-то решил, что я умнее и захотел меня заставить выучить ноты для начала. Но он потерпел полный крах в своем начинании. Я наотрез отказался изучать непонятные для меня вещи, а доставал его тем, что нельзя ли без них обойтись. Я вообще не понимаю, как можно музыку на бумаге записывать. Саша долго и подозрительно на меня смотрел( с виду я же нормальный человек, даже в институт поступать готовился), потом сдался. Мы с ним на тексте значки ставили, где с одной струны на другую переходить. Саша в конвульсиях бился от таких заворотов. Он все-таки учился в музыкальной школе. А тут мы! Хотя он удивлялся, пока гражданским лицом был. Потом как его призвали на службу, все удивление как рукой сняло. Так что и я приобщился к котельному исполнению, но репертуар мне подобрали другой. Петь я не мог. Вообще никак не мог, посему мы избрали речетатив. Вроде былины. Струны я перебирать все-таки научился. Сколько на это времени ушло! Не меньше чем на математику. Но «хуки» про «Красную шапочку» и «Мистера Джона Ланкастера Бена» сделали меня известным человеком и аплодисменты я срывал.

Поэтому, когда раздались первые аккорды, я вздохнул и лег поудобнее. Я знал, что это надолго. Вася, тем более он поел, был полон сил и решил самоутвердиться. Первая его песня была посвящена «Туманной Съерре», где по крутым и обрывистым тропинкам идет молодой погонщик со своим мулом. Жизнь у них не в радость, но погонщик, естественно и, само собой, разумеется, влюблен. Он идет весь в грезах. Наверно, что-то связано с розами, которые он несет возлюбленной, не замечая коварных осыпей. Затем он обращает внимание на уставшего мула: «Ах мой бедный, бедный мул ты у меня совсем заснул…». Здесь Вася искренне жалеет утомившуюся скотину и придает своему голосу больше трагизма. Погонщик от теплоты к животному обещает ему в конечном пункте неплохую житуху: «Ты напьешься из ручья, я мешок сниму с тебя обниму тебя и в морду поцелую». Последние «уууююю» долго витали под потолком нашего скромного жилища. Вася вздохнул от сочувствия к братскому народу «Туманной Сьерры» и взял новые аккорды. Данная песнь была посвящена любви голубков.

«Тише люди, ради бога тише» - взывал Вася невидимую общественность- «голуби целуются на крыше…». Дальше пошло такое слезоточение! «Он ее тихонько обнимает… Она глаза от счастья закрывает». Василий был крайне взволнован. Он всеми фибрами свое души стремился передать сентиментальность момента голубиной любви… Но мир жесток. Как водится, кто-то грохнул кирпичом по всей этой идиллии. Апофеоз момента подтвердил резкий рывок последней струны. Как он ее не порвал! Кто-то из спящих в тревоге поднял голову. Но Вася вздохнул, положил гитару на соседнюю койку и на мгновение затих.

«Слава Богу, угомонился» - подумал я, но ошибся. Вася поерзал по койке, подсунул еще одну подушку под спину, дабы обеспечить более свободное попадание воздуха в свои воздухопроводы и снова взял инструмент. Измученный инструмент вздохнул. Вася продолжил орнитологическую тему: он запел про журавлей. Васина песня ничего общего с песней Георга Отса о журавлях не имела. Васина песня была более реалистична, жестка, как сама жизнь.

«Далеко-далеко журавли улетали, опустели поля, на порогах бушуют метели…». Василий начал задушевно, с каким-то глубоким надрывом, что, дескать, все хорошо, но погоды на улицах стоят… но холодно! И проблема с одним журавлем, лететь он со всеми не может, так как что-то с крылом. Здесь Вася перешел на трагический шепот. Шансов лететь с товарищами у этой особи, нет никаких. Вот этот журавль смотрит в небо, где выстроился журавлиный клин и, понимая свою обреченность, жалобно курлычет. Здесь Вася не мог остаться равнодушным к птичьим проблемам и отвердевшим голосом вещает: «Так и в жизни порой мы отстали от стаи крылатой…». Дескать, чего там про птиц говорить, вокруг оглянитесь! Итог песни вообще был пессемистический. Вася сглотнул ком в горле и сдавленно выдал, что «Друзья обойдут и никто не поможет подняться». Гитара напоследок всхлипнула и смолкла.

Молчал Вася недолго. Отдохнув и отойдя от переживаний за фауну, он вновь призвал гитару. Загремел цикл дембельских песен. Усталость брала свое, и я задремал. До моего сознания изредка доходили обрывки «…Молодой мальчоночка, парнишка молоденький…мать-старушка». Наверное, я так бы и уснул, если бы Вася не решил внести в свой жанр свежую струю. По Москве шквалом прошел фильм «Романс о влюбленных». Там молодой Киндинов поет песню «Эх, загу-загу-загулял, мальчонка молодой, молодой…» Песня пользовалась бешеным успехом. Не знаю когда, но Вася творчески поработал над этим новым для себя хитом и решил нас доканать. От его крика подскочили спавшие ребята. Сели на кровати, не понимая, что произошло. Я тоже как-то присел на кровати, подтянул колени к подбородку. Васю несло. Киндинов рядом не стоял. Он отдыхал, когда пел Вася. Чем бы закончилось это исполнение, не знаю, но распахнулась дверь, на пороге появился Спицин. Выглядел он встревоженным и спросил, что у нас случилось. Я молча кивком головы показал на зашедшегося Васю. Спицин облегченно перевел дух. «Да ну вас, давайте ложитесь спать», что мы и сделали.

Жизнь на Медведице

Как листья осины на ветру полетели дни командировки на Медведице. Погода нам сопутствовала. Светило неяркое осеннее солнце. Днем разогревало так, что пробовали даже загорать, но в чувство приводил холодный ветер с реки. Медведица, похоже, распрощалась с летом: вода ее становилась синей, прозрачной, словно предупреждала о своей холодности.

Мы были довольны жизнью. Работа сочеталась с плотными обедами и ужинами, так, что даже Вася Калганов не роптал. Не возбранялось вздремнуть после обеда и скоро мы переделали свой график по собственному разумению. Днем пропадали в лесах, собирали грибы. Мичман дядя Саня предупреждал, чтобы мы не уходили далеко в чащобы. Вокруг развелось много кабанов. Заходят даже в деревню. Видеть мы их не видели, но то что они здесь живут, свидетельствовало многое. После дневного сна начинали работать, и продолжали пока были видны топор и пила. Потом наступала самое интересное: ужин и коротание вечера при керосиновой лампе. Дизель мы не запускали из-за экономии. Да вроде было и не к чему. Ужинали долго. Дядя Саня, одичавший от одиночества, потчевал нас байками из местной жизни, и очень скоро нам стало казаться, что мы здесь живем вечно. После ужина каждый занимался своим делом. Вася, гордый от непонимания смысла его вокала, уходил пробовать свои силы в пустые помещения, и мы изредка вздрагивали от его вариаций. Двое наших воинов и кок играли в шахматы, писали письма и вообще вели себя тихо.

Я слушал Васины стенания, которые от сытой и спокойной жизни окончательно покрылись сахарным сиропом и глазурью. Стал играть с молодым Иван Петровичем в шахматы, который с завидным постоянством меня обыгрывал, игнорируя уважение к разнице в сроках службы. Он был не так молод этот Иван Петрович, ему уже было за двадцать лет. Про гражданскую работу он скромно отмалчивался, говоря, что работал на каком-то там пароме и плавал поперек реки. Был он невелик ростом и склонен к полноте, что стало проявляться при нашем образе жизни.

Так развлекали мы себя часов до десяти. Печка прогорала, читать долго при свете лампы не хотелось, и мы ложились спать. Мы так убаюкали своим поведением Спицина и Нестеренко, что те запросились домой. Им разрешили. Мы нагрузили Спицина сушеными грибами, воблой. Съездили на поле, украли несколько мешков картошки и отправили его домой на подвернувшейся оказии. Остались мы с дядей Саней. Он хоть и ходил босиком до снега, но был мичман, то есть для нас прямой начальник. Однажды этот начальник пришел на завтрак крайне озабоченный и без аппетита ел рисовую кашу. Это не осталось без внимания у Ивана Петровича, и он корректно поинтересовался о причине отсутствия аппетита. Оказалось в округе развелось столько лис, что они стали посещать курятник Нестеренко. А тот просил дядю Саню присмотреть за куриным поголовьем, а он не сохранил. Сегодня утром дядя Саня пошел по следу и нашел следы убиенной цыпочки. Мы застыли в скорбном молчании, чтя память несушки. Вася Калганов фальшиво равнодушным голосом, начисто лишенным каких-либо эмоций, поинтересовался о контроле за поголовьем со стороны боевого мичмана.

«Кто же за ними уследит» - горестно отозвался босоногий мичман. Вася был удовлетворен ответом и с аппетитом доел молочную кашку. Все разошлись работать. После обеда Вася и Иван Петрович (эта пара расставалась все реже и реже) отказались вздремнуть, а решили поработать. Ну, мало ли кому чего взбредет в голову на природе. Работайте. Я лично пошел спать.Когда пришло время ужинать, то Вася, глядя, как я нажимаю на жареную картошку, сказал, чтобы я особенно на крахмал не налегал. Он попросил у нашего мичмана дяди Сани разрешения пожечь костер на берегу и попечь картошки. Дядя Саня без проблем разрешил, тем более что он собирался сходить в деревню за молоком. Только дядя Саня прошлепал босыми пятками по тропинке, как Вася с Иваном Петровичем бросились к уже заготовленному костру, развели его. Я взял кружку чая и, сидя на лавочке, на берегу с интересом смотрел за их действиями. Работали парни споро. Вскоре угли были готовы, и костер дышал жаром. Откуда-то появились рогатины, а на них…! Нестеренковская цыпочка уже очищенная и обработанная. Я обомлел. Но недолго. Запеклась она быстро. Ароматная дымящаяся курочка была разломлена на части и по-братски поделена. Но удивлять, так удивлять. Вася протянул свою длиннющую десницу куда-то за кусты и вытащил… Ну, что может вытащить матрос, когда нет начальства. Конечно, бутылку портвейна. В уме я процитировал слова бывшего начальника нашей водной базы Н.П.Сутугина: «Матрос, Виктор, как бомба замедленного действия. Матросу верить нельзя».

Что тут скажешь: «Правы Вы, Николай Петрович, безусловно, правы». Этопронеслось у меня в голове вроде, как раскаяния за содеянное. Но ненадолго. Портвейн был разлит в кружки, мы с чувством чокнулись, но негромко. С удовольствием выпили и принялись за вкуснейшие куски. В скором времени была разлита вторая бутылка( снова я вспомнил Н.П.Сутугина), после чего остатки пиршества были тщательнейшим образом собраны в пакет и зарыты(подчеркиваю-зарыты!) в землю. Затем наступило миролюбивейшее чаепитие. После выпитого и вкусно закушенного можно было и поговорить.

Утром отчаянию дядя Сани не было предела. Он стенал. Сказал, что поедет в сельпо и купит капканы. Вася инстинктивно поджал под себя ноги. А Иван Петрович превзошел все ожидания по наглости. Он предложил дяде Сане свою профессиональную помощь в покупке, а главное, в постановке капканов. Я аж прижмурился от такого нахальства. Ваня пояснил, что он родом с Суры( есть такая речка), а там все, как один, капканщики. Дядя Саня был очень благодарен Ване за предложенную помощь. Что вы думаете, ведь ушли в Неклюдово, а оттуда куда-то поехали. Вернулись без капканов (не было), но с портвейном. Вернее дядя Саня без капканов, а Иван Петрович- с портвейном. Но тут уж я возникнул. Что не дай бог! Это же мое увольнение полетит, Спицина подставляем. Выход был найден: выпивать стали втроем: Вася, Ваня и я. Кока и четвертого исключили из опасных мероприятий. Целее будем. Чтобы закончить куриную эпопею скажу, что лиса еще раз проведала курятник и утащила очередную несушку. Теперь уже Васиному возмущению не было предела: он только-только успел умыкнуть очередную несушку.Безутешный дядя Саня закрыл сильно поредевшее стадо цыпочек в сарай и решил не выпускать их до приезда хозяина. Курочка была съедена, а косточки закопаны.

Как-то утром наш молодой кок нас предупредил, что картошка заканчивается. Нужно сказать, что ели ее много, особенно с грибами, рыбой. Но вся проблема заключалась в том, что на поле мы ездили на машине. Это было быстро и незаметно. Но машина ушла. Делать нечего, нужно идти пешком. Решили операцию проводить вечером, идти коротким путем через лес. Как специально для этого случая испортилась погода. Задул ветер, по небу побежали рваные облака, время от времени заслоняя и без того неяркую луну. Выстроившись цепочкой, как крабы в разведку, мы двинулись узкой тропинкой по сумрачному лесу. За каждой сосной, елью нам мерещились ярко горящие глаза свирепых кабанов и прочих хищников. Кстати, опасения были не беспочвенные, так как по информации с села Неклюдова где-то на проселочной дороге кабаны закатали мотоцикл с пассажирами. Погибло двое человек. Так что встреча с этими поросятами нам ничего хорошего не сулила. Поеживаясь от страха, мы выбрались к полю. На наше несчастье мешки с картошкой были вывезены. Пришлось искать свободные, набирать картофель из гурта. Вообщем, времени на это ушло много.Когда мы, нагруженные мешками, направились в обратный путь, окончательно стемнело. Как американские контрабандисты со спиртным, так и мы с картошкой, шли по ночному лесу. Погода совсем испортилась. Зарядил мелкий противный дождь, ветер его гонял из стороны в сторону, так что очень скоро мы были мокрые со всех сторон. Под ногами противно чавкало. Вдобавок луна, напугавшись такой непогоды, исчезла совсем. Лес тревожно гудел. Спотыкаясь и согнувшись под тяжестью мешков, мы брели, постоянно срываясь с тропинки в торфяную жижу. Но произошло что-то необычное. Даже сейчас по истечении стольких лет я кожей чувствую эту обстановку. Погода разыгралась. Дождик мелкий и моросящий превратился в ровный гнусный ливень, холодный и скользкий. Вдруг раздался звук. Это было причудливое сочетание жалобного плача, жуткого визга и кошмарного скрипа. Если бы эту какафонию услышать не в лесу, я бы ни за что не поверил, что такое может существовать в природе. Но звук существовал и звучал. Если есть дверь в преисподнюю, то это скрип ее. Это было так жутко, что мы от страха упали. Произошла деморализация сил, и мы пали в ниц на грязной сырой тропе. Для убедительности нас накрыло мешками. В дополнение ко всему жутко заухал филин. Спина покрылась ледяной изморозью. Сознание стало примитивным, не было даже сил посмотреть как остальные. Хотя смотреть было нечего, остальные были в аналогичном состоянии и положении. Прошло какое-то время, звука не было. Дождь с удовольствием полоскал наши согбенные спины. Ветер разгонял в воздухе остатки осиновых листьев и выкладывал на наших спинах причудливую мозаику. Потихоньку освободившись от мешка картошки, надежно закрывавшего голову, я попытался встать. Судя по шевелению рядом наши флибустьеры собирались сделать тоже самое. Но тут же повторный скрип с очередным порывом ветра положил нас обратно. Лоб был в испарине, но сознание стало приходить в норму. Стал соображать. В процессе соображения раздалось третье повторение кошмарного звука. Он стал привычнее, хотя был такой же мерзопакостный, как и предыдущие.Нашлись силы встать и оглянуться. В это время погода сжалилась над нами, дождь перестал, и на небе прорвалась луна. Сразу стало все понятно. Дерево. Над нами зависла огромная перекореженная сосна, она и скрипела. Но только при достаточно сильном ветре, так как раскачать ее покореженный сук было нелегко. Страх пропал. Отряхнулись насколько могли и, мокрые, грязные, двинулись к лагерю, не забыв картошку.

Кимрские мероприятия

Принимая во внимание портвешок, который скрадывал скуку наших вечеров, очень скоро мы ощутили недостаток собственных оборотных средств. Их нужно было пополнить. Выход был найден легко. Нужно что-то продать.

Кстати в лагерь пришла машина. Она была задействована в нашем начинании. Сколько было переброшено мешков картошки с бескрайних полей Калининской области в бездонные трюма «Бука», я не помню. Как ни странно их никто не хватился. Ладно бы мы увезли мешок или два. Кто их считает. Было такое впечатление, что картофель никто не убирает, и никто не отвозит. Если бы не колхозники, которые по вечерам отвозили себе на подворье подводы картофеля, то ее гурты остались бы на зиму. Хотя днем студиозов мы видели. Толпы мальчишек и девчонок в телогрейках и в резиновых сапогах слонялись неприкаянными от одного края поля до другого. Они вроде как картошку подбирали, после того как ее плугом выковырнут. Одним словом товар был, теперь осталось его доставить к месту реализации. А везти нужно было в Кимры, причем сделать это нужно было до приезда Спицина. Он при всей своей терпимости к нашим авантюрам такой оптовой торговли не поощерил бы. Как всегда помог его величество случай.

Обратился ко мне дядя Саня, наш босоногий мичман. Оказывается, его попросили отвезти в Кимры в базарный день группу колхозников, считай сотоварищей. Он для этого готов даже запросить Москву, если у меня нет на это полномочий. Это у меня-то нет полномочий! Дядя Саня, это у вас нет полномочий! Да их, полномочий, у нас больше чем у главкома ВМФ. Дядя Саня от собственной значимости запунцовел и стал застенчиво ковырять босой пяткой пожухлую траву. Мне нужно принять на борт топливо, а я все никак с нашими работами сходить до бункеровщика не могу. А он, топливник, как раз почти на рейде у Кимр стоит. Вообщем, все срослось. Дядя Саня как старший военно-морской начальник дал мне отмашку.

Утром, загрузив ватагу галдящих колхозников и колхозниц с их мешками и корзинами, мы взяли курс на Кимры. Конечно, мы рисковали. Дядя Саня мог меня прикрыть перед нашим командованием. А вот если какой-нибудь патруль прихватит военнослужащих торгующих картошкой на базаре. Ой, придет же такое в голову, у меня даже ладони вспотели. Хотя в Кимрах мы не видели никогда ни одного представителя Вооруженных сил. Но конспирация у нас была давно продумана и внедрена. Двое моих подопечных ходили в спортивных штанах типа трико, в кедах и ветровках. Смущало только то, что все мы были в тельняшках и коротко пострижены. В то время коротко стриглись только соответствующие категории граждан.

У меня были штаны. Только за одни такие штаны меня можно было посадить суток на пятнадцать, потом отпустить на сутки и еще раз посадить на тот же срок. Кто-то из парусников мне презентовал их еще в прошлом году для походов в столовую на сборах. Потом мы с ним разминулись, и штаны остались у меня. Это был предмет зависти многих. Вася, несмотря на разницу в длине роста, ненавязчиво интересовался дальнейшей судьбой штанов после моей демобилизации. Ведь носить в приличном обществе их невозможно. А он, Вася, искренне надеется, что я попаду в приличное общество. Одним словом не прикрытом текстом звучало: «Витя, снимай штаны и отдай их мне». Но я держал паузу. Чудо были эти штаны! Скроены они были из ядовито-синего вельвета в стиле традиционных клешей того времени. Пояс у них был широкий и украшен крупными яркими, показывающим всем язык, пуговицами. Но самое главное было в другом, что выделяло владельца из серой монолитной толпы. Это вшитая в боковые швы бахрома от гардин. Нет не с бубенчиками, но из витого шнура длиной десять сантиметров. Это было очень индеисто. Гойко Митич таких штанов ни в одной костюмерной мира не видел. Виниту-вождь апачей рядом не стоял. Мичман Спицин только и ждал того момента, когда штаны останутся беспризорными и тогда он с большим удовольствием наступит на одну штанину, а за другую потянет. Но в этих штанах был я, а в штанинах были мои ноги. Раздирать меня как куренка в спицинские планы не входило. Так что если не для патруля, то для милиции интерес определенный мы представляли.

Поклажу колхозниц и колхозников мы разместили на корме, а ее обладателей на носу «Бука». Это чтобы их вниз в салоны не тянуло. Там же была наша картошка. Наши опасения по поводу проникновения тружеников полей в салон оказались напрасными. Народ расселся на лавочки и пребывал в прекрасном, можно сказать, приподнятом настроении. Нужно отметить, что погода благоприятствовала. Осень догуливала остатки бабьего лета. Бабье лето и не сопротивлялось надвигающимся холодам. Солнце уже не претендовало на внимание, было неярким и застенчивым. Тяжелые облака пока ему благоволили и не застилали его окончательно, но все чаще и чаще бросали на осеннее светило свою тень. Медведица по-осеннему посинела, ветер выстилал ее поверхность ковром из осенних и березовых листьев, который медленно колыхаясь плыл по волнам реки. Раздетые осины и березы с сожалением следили за своим уплывающим нарядом с берегов и стыдливо жались раздетыми стволами друг к дружке. Так вот и будут теперь звенеть на ветру тонкими ветвями пока мать-природа не сжалится над раздетыми, и не набросит на них толстые снеговые шубы. До этого их плоть вымочат беспощадные серые осенние дожди, прихватит первым морозом. Морозец как добрый молодец изо всех сил будут стараться взбодрить поникших красавиц. Он покроет их тонкие ветви тончайшим слоем льда. Они будут блестеть под остатками солнца как выкованные из серебра нити. Но нет одного в них, как бы ни старался лихач-мороз приукрасить их, это тяги к жизни. Нет уже сил у берез и осин распрямить свои пригнувшиеся от ветров станы, распустить волосы ветвей, когда-то украшенные копною листьев. Все это в прошлом. Покрутится возле засыпающих красавиц задира-мороз, покрутится, да и махнет на них рукой. Займется более серьезным делом, чем украшать красавиц. Вон река несет свои воды. Забыла суровая Медведица, что природа засыпать должна. Пробует на Медведице свои силы мороз, но жидковат еще будет супротив такой заматерелой красавицы выступать. Легко ломает величественная Медведица еще слабенькие заструги тонкого прозрачного льда. Потянется утром река, выгнет спину и хрустнули серебрянные оковки, которыми еще юный морозец всю ночь пытался заковать реку. «Дзинь, дзинь» - и рассыпались ледяные кандалы. Река спросонья и не поймет, что это с ее покрывал скатилось. Потом разберется в чем дело, потемнеет и пойдет бурунами гулять. Гневается, значит. Не привыкла наша красавица к вольностям подобным. Сурово сводит брови к переносице. Одним движением руки легко отгоняет настырного ухажера от себя. Но время свое возьмет и все реже ей хочется буянить по утрам, темнеть по пустякам. Да и мороз из легкомысленного паренька превращается в статного мужика, с которым особенно не поспоришь. Обнимет ночью, так утром его ручищи запросто не сбросишь. Да и не хочется уже, привыкает красавица к силе, покоряется ей. И вот уже скована Медведица вдоль берегов серебряными обручальными кольцами, только стрежень реки еще дымится, темнеет. Прозрачные легкие ледышки со звоном разлетаются от волнения. Вздохнет река полной грудью, хватанет уже морозного воздуха, который колом в груди встанет, да и скажет себе: «не дури» и покорится морозу. А тот самодовольно усы подкрутит и быстренько окрутит красавицу. Так и застынет она серебристой лентой, пока метели не закроют ее снежным покрывалом. Но все это будет потом. А пока с берегов доносился жалобный звон гнущихся под напором ветра серебристых стволов осин, да упертый ельник тянул свои лапы над берегом.

Между тем жизнь на палубе разворачивалась по определенному сценарию. Для наших пассажиров выезд на базар в Кимры был мероприятием, а мероприятие должно быть обставлено должным образом. Посему, только катер отвалил от берега, как произошло «обставление мероприятия должным образом». Раскрылись сумки и котомки путешественников. В эмалированные, я бы сказал сельским «деревенским» языком -обливные миски, раскладывалась нехитрая снедь. Это буроватые помидоры, свежепосоленные огурцы с прилипшими к ним кусочками чеснока и смородинного листа, вареные яица, черный хлеб. Черный хлеб был в Неклюдове особенный. Такой хлеб пекли только в сельских кустарных пекарнях из ржаного теста, замешанного на настоящих дрожжах, с добавкой солода и из чистой ржаной муки без всяких примесей. Тесто «ставилось» с вечера и выпекалось только утром, когда дойдет, «утомится», как бы сказали наши бабушки. Хлеб пекли, конечно, уже в формах, не караваями. Но это был чудо, а не хлеб. Низкий, ноздрястый и непременно сыроватый. Но не тяжелой погребной сыростью, нет, пожалуй, больше земными соками, которая земля-мать передает ржаному хлебу, больше никому. Ибо нет большего труда вырастить в наших, считай северных краях, рожь. В детстве бабушка Маня пекла такой хлеб в печке на поду, на капустных листьях и получался каравай. В Неклюдове в пекарне были уже формы- буханки, но хлеб был почти такой же.

Когда снедьразложили на палубе в мисках и на газете, то наступил черед мужчинского таинства. Его, этого таинства, ждали с нетерпением. Один из мужичков нырнул в свою котомку и вытащил темную бутылку, скорее всего из-под портвейна. Заткнута была бутылка пробкой, для убедительности обернутой в кусок полиэтилена. Дело горело. Мужичок решил не ставить драгоценный сосуд на палубу(долго ли греха!), а приступить к делу сразу же. Буркнул что-то соседу. Тот резко наклонился и движением фокусника вытащил из другой сумки стаканы. Все проходило сдержанно, без суеты, словно выполняли мужички каждодневную тяжелую работу, которая давно уже была не в тягость, а скорее в привычку.

Я стоял за штурвалом, и в окно рубки мне было видно все действо, развернувшееся на палубе. Звуков из-за работы двигателя не было слышно. Так что я смотрел немое кино. Вася с Ваней давно уже слились в толпе пассажиров.

Мужичок терзал пробку. Но пробка, закрытая и уплотненная полиэтиленом не была согласна с мужичковыми действиями и упиралась. Тогда дядька ухватил эту пробку остатками зубов, угнездившимися у него в краю рта, поднатужился, и пробка не устояла. Как пробка, пробка вылетела из бутылки с шумным шпоканьем. Мужичок одержал победу, о чем красноречиво продемонстрировал окружающим потрясанием бутылки. Не вынимая пробки изо рта, дядька приступил к разливанию в подставленные стаканы и, как я заметил, в наши кружки. Вася и Ваня были в числе обносимых. Мужик работал красиво, не считал там бульки и не глядел в емкости. Он просто разливал, ткнув горлышко бутылки в пасть стакана или кружки. Это опыт, его просто так не приобретешь. Стаканы и кружки были оперативно разлиты. Дядька что-то хотел сказать, вероятно, тост, но пробка заткнула ему рот. Под всеобщий хохот (для меня просто раскрытые рты) дядька выдернул изо рта пробку, заткнул бутылку, прижал ее ногой к сумке. Путь к горлу был свободен. Пили все, мужчины и женщины. Пили дружно. Мужики лихо опрокидывали стаканы так, что и кадыки не дергались, женщины –мелкими глотками. Потом все отнюхивались, кто обшлагом телогрейки, кто кулаком, женщины- краешками платков. Только после этого приступили к закуси. Женщины подали нехитрую снедь сначала мужчинам, после этого закусили сами, но немного. Судя по покачиваниям головы и по показыванию большого пальца, самогонка удалась. Что это была именно она, я не сомневался.

Вдруг одна мадамочка в коричневой болоневой куртке, синих лыжных штанах с начесом и в резиновых сапогах показала мужичку на рубку. Мужик, судя по выражению лица, охнул, выматерился и резко достал бутылку. Налил щедрым жестом в стакан, а мадамочка набрала в миску еды и, взяв стакан у мужичка, балансируя на палубе, пошла к рубке. Я понял, что меня сейчас будут поить.

Меня всегда восхищала русская натура, которая действует по принципу: «выпил сам-напои товарища». Это было и на обеспечении в Москве с совершенно другим контингентом отличным от нынешнего. Но принцип был един: «Напои ближнего». Никому не приходит в голову, что ближний отвечает за их жизни, за судно. Ни ближнему, ни подающему, это было уже не существенно. Главное, ты должен уважить. Не уважишь-обида на всю оставшуюся жизнь. Мне предстояло уважить коллектив, который я видел первый раз в жизни, и времени от знакомства прошло от силы час. Дамочка открыла дверь рубки, расперла себя ногами и попом в ее проеме и, подавая стакан, сказала:

«Ну –ка, махни, милок». Она не упрашивала, не уговаривала. Таким тоном она могла попросить меня нарубить дров или перенести мешок картошки. То есть в этом тоне не было повода для отказа. Это была даже не просьба. Это был какой-то презент индефинит, действие и вообще. И «милок» это понял. С благодарностью принял стакан и опрокинул себе в рот, не спуская глаз с судового хода, ароматную (скорее вонючую) обжигающую жидкость. Первач был крепчайший. Как пить дать сегодненочного выгона.Был первозданно мутный, и на дне стакана, и на его краях зависли масляные капли сивухи. Край тельняшки был всегда под рукой. Тетка с явным удовлетворением посмотрела оценивающим взглядом мои манипуляции и, судя по расплывшейся улыбке, осталась довольна.

«Закуси» - протянула она миску с несколькими картофелинами, облитыми подсолнечным маслом, и с рослыми, малосольными в силу своей молодости, огурцами. Я выбрал огурец. Вонзив зубы в его хрустящую плоть, с облегчением почувствовал, как огуречный сок содрал со рта сивуху. После этого я положил огурец перед собой и поблагодарил хозяйку за угощение.

«Ты милок как подменишься так выходи к нам, а пока поешь» - сказала мадамочка. Поставила миску с картошкой и пошла на нос к своим. Судя по картине, развернувшейся передо мной на палубе, подменять меня было уже некому.Центром внимания были Вася и Ваня. Особенно почти двухметровый Вася. Пара разбитных бабенок взяла над ним шефство. Вася только успевал выпивать и закусывать, что ему подносили в четыре руки. Глядя на все эту кампанию, я начал опасаться за успех нашей акции. Солидный же Иван Петрович о чем-то неторопливо беседовал с мужиками, время от времени прихлебывая из своего стакана и закусывая огурцом. Глядя на него, я обомлел, так как чай в этой компании не разливали, и попивать он мог только самогон. Мне этот парень начинал определенно нравиться. Спицин с ним не соскучится и Васе есть на кого равняться.

Веселье на палубе продолжалось. Другая бутылка, белого стекла, но с той же мутной жидкостью была извлечена из недр кирзовой сумки. И ее содержимое разлито в жадно подставленные стаканы и кружки. Миски уже в который раз заполнялись снедью, и быстро опустошались. Дядька, сидящий на разливе, посмотрел на рубку и сделал вопросительное лицо, красноречиво кивнув на стакан. Я отрицательно замотал головой, показав глазами на штурвал. На его лице изобразилось понимание ситуации, и он утвердительно мотнул головой: «Дескать, плавали, знаем». Он тут же переключился на своих товарок, которые обсуждали что-то, оживленно размахивая руками, в которых держали стаканы и огурцы.

По мере того как мы все дальше уходили к Кимрам, народ начинал затихать. Сказывалось выпитое и сьеденное. Остатки пиршества были убраны в сумки. Публика, усевшись на лавочки поплотнее, еще немного поговорила между собой, потом разговор стал вялым и постепенно затих. Все задремали. Этому способствовало солнце, которое хоть и не ярко, но достаточно уютно обогревало землю, а заодно и ее жителей. Вася с Ваней по-английски убрались с палубы, и виновато проскользнув мимо меня, забрались в салон и затихли. Колхозники в салон не пошли. Они сбились в плотную кучку как воробьи под стрехой и наслаждались теплыми остатками бабьего лета.

Самогон слегка ударил по голове, на желудок легла тяжелая сытость. Не заснуть бы. Я распахнул двери и в рубку ворвался свежий волжский ветер. Неслышный ранее шум волн заполнил помещение рубки. Голова стала чище. Я накинул бушлат на плечи, сел поудобнее и выровнял «Бук» на дальние створы. Идти нужно было больше часа.

Задремавшие колхозники были как на ладони. Сейчас они откровенно спали, убаюканные свежим воздухом и шумом волн. Интересная была кучка. Ватники, болоневые куртки коричневого и черного цветов. На дамах лыжные штаны с начесом. Кирзовые и резиновые сапоги на всех. На мужиках кепки, на дамах кто постарше- платки, помоложе-вязаные из крупной ровницы шапки, для формы набитые ватой. У всех серые, как выцветшие доски заборов, лица. Сейчас они слегка разрумянились от ветра и выпитого, но этот румянец только подчеркивал, что он лишний и его обычно не бывает. Все они были очень даже не старые. Но с отпечатком изношенности. Вот сейчас отстоят целый день на базаре и обратно в Неклюдово. Выпьют еще по дороге, да дома стопочку приподнесут к ужину. Чай «сам», кормилец, с базара приехал, гостинцев привез.

Ветер был встречным, волны набегали на нос «Буку» и он азартно резал их форштевнем, отваливая в сторону, как плуг землю. На всплесках и брызгах играла радуга. Катер качало с кормы на нос и обратно как люльку, и пассажиры спали от этого еще крепче.

Показались Кимры. С воплем сирены я подошел к берегу. Проснувшиеся Вася и Ваня быстро настроили трап и наши спутники, еще заспанные, стали собираться. Весь товар был перегружен на берег. Мы договорились о времени сбора, и колхозники, согнувшись под тяжести своей поклажи, побрели на рынок.

Наступил черед нашей работы. Мешки были быстро переброшены на берег, и наша пара двинулась на рынок искать оптового покупателя. Я остался сторожить картошку, удобно разместившись на мешках. Позиция у меня была замечательная. Я обозревал набережную и все подходы к ней. Создалось такое впечатление, что ничего не делаю один я. Все куда-то спешило. Не гулял никто. Не помню, но если день был базарный, значит, он был выходной, но все кимрчане и кимрчанки были заняты. Они удивительно напоминали муравьев, а Кимры- муравейник, где все бегут по своим определенным тропам.

Пока я занимался своими наблюдениями прибежали запыхавшиеся Ваня с Васей волоча за собой задохнувшуюся короткую толстую тетку. Тетка остановилась хрипло дыша.

Она быстро, можно сказать профессионально, оглядела наш гурт и спросила: «Откуда картошка».

«С полей вестимо» - нашелся Ваня.

«Украли поди» - не унималась тетка.

«Конечно, где же мы другую возьмем» - невозмутимо парировал Ваня. Его файс в разговоре с теткой даже не дрогнул.

«А ну-ка узнают» - блажила покупательница.

«Кто?» - изобразил удивление Ваня.

«Хто-хто, чать хозяева есть» - убивалась бабеха.

«Ищи тетя хозяев, как ветра в поле» - всхохотнул Вася с высоты двух метров.

«Ты что хочешь, чтобы мы за такую цену тебе со склада привезли» - двухметровый Васин авторитет возымел действие: тетка перестала задавать вопросы. Она стояла, переминаясь, с ноги на ногу. На ее луноликом лице можно было прочитать напряженность мысли.

«Бери и не раздумывай» - мягко, почти проникновенно сказал Ваня.

«А ну как попадусь» - заблажила опять тетка.

«Вот будешь столько времени торговаться так точно попадемся, все вместе» - мрачно произнес Ваня. И перепугал тетю. Она почему-то пристально посмотрела на мои штаны, потом окинула нас троих подозрительным взором и очень вредно спросила : «А вы хто, водники что ли?».

«А кто же мамаша, они и есть, водники» - почему то вздохнул высоко над головой тетки Вася.

«Ну водники они жулики известные, все тащут, все» - заблажила свое баба. Потом снова оглядела наши стриженые затылки, тельняшки, и опять остановила свой взор на моих штанах. Я сидел полуразвалясь на мешках, и бахрома очень эффектно развесилась с брючины.

«А может вы леспромхозовские?» - пустилась по второму кругу тетка.

«Леспромхозовские, тетя, мы, леспромхозовские» - ввязался я в разговор.

«Тоже жулики» - опять вздохнула наша товарка.

«Намеднись дрова привозили, как пить дать утащили.»

«А уж зимой дров понавезут, где только берут…» - тетка сложила свои руки под грудью и хотела пуститься в рассуждения о низком моральном облике коварных леспромхозовцев.

«Ты картошку будешь брать, прокурор! Времени у нас нет» - не выдержал Ваня.

«Торопитесь что ль?» - как то буднично сказала тетка.

«Успеете напиться, день только начинается. Вон мой когда только успел…» - тетка горестно покачала головой.

«Тетя!» - взвыл высоко в воздухе Вася: «Будешь картошку брать? Не томи душу!».

«Буду» - вдруг спокойно сказала тетка: «Как договорились?». «Как договорились» - фоном с небес вторил ей Вася.

«Щас за машиной сбегаю. Только погрузить помогите. Мой то поди уже пьянехонек. Когда только успел…».

Тетька еще что-то хотела рассказать про «своего», но. увидев наши окаменевшие физиономии. поняла, что второго диалога мы не выдержим и припустила в гору. Итак -то она была не подарок, но со спины в толстой обвисшей кофте и, скорее всего в мужниных брюках, которые ей были длинны, выглядела уморительно. Мы, проглотив смешки, проводили ее взглядом. Не успели обменяться мнениями по поводу сделки, как к нам с грохотом подъехало что-то. Смесь уазика с закрепленным самодельным прицепом. Лихо тормознув, оно остановилось возле нас.

«Вы, что ли, картошкой торгуете?». Из уазика выглянула разбойничья рожа с полным ртом металлических зубов.

«Чего орешь?» - мрачно сказал Вася.

«Рожа» была явно навеселе и громко захохотала. От избытка чувств и энергии долго открывала и закрывала рот, пока не выдавила из себя: «А нам то х… ли!»

Дальше разговаривать эрудиции не хватило.

«Замолчи морда пьяная» - тетка набросилась на весельчака. Он лениво отмахнулся от нее. Судя по нежному обращению друг с другом, это и был «Мой», который с утра…

«Да ладно тебе» - дядя вывалился из кабины и с хрустом потянулся. Мы застыли, ожидая дальнейшего проявления эмоций, которые непременно должны были сопровождаться звуковым акомпаниментом. Но к счастью, что- то случилось с аккомпаниатором, и все застыло в начальной стадии. Мужик полез в карман брюк за папиросами.

Был он колоритен. Спецовочные брюки, заправленные в кирзовые разношенные, никогда не видавшие обувной щетки, сапоги. Выцветшая телогрейка накинута прямо на вытянувшуюся майку. Тело было без рубашки. На нас смотрели вполне свинячьи глазки с полнейшим поросячьим дружелюбием. Они прикрывались белесыми мохнатыми бровками, длинными и реденькими. Физиономия была бритвой не избалована и щетина росла на ней свободолюбивая, уверованная в собственную непогрешимость. Была она белесо-сивоватая. Но морщинистость щек она скрыть не могла. На безмятежный лобик налипли негустые сивые волосики. Вроде все на месте, что положено быть на так сказать лице, но остановиться и выделить что-то невозможно. Разве что металлические зубы, которые просто вылезали изо рта, так их было много. Но «Рожа» с металлическими зубами чувствовала себя вполне комфортно и ей, «Роже», явно хотелось пообщаться.

«Откуда сами?» - вполне миролюбиво поинтересовался дядька. Мы промолчали. Вася открыл кузов, и мы споро начали кидать мешки. «Поди не местные. Чтой -то я вас не знаю» - не унимался мужик. «Да уж с тобой, наверное, не пили» - не выдержала тетка.

«Да иди ты» - лениво огрызнулся дядька. Он сел на ступеньку уазика, затянулся и потерял к нам всяческий интерес. Мы быстро закидали мешки, закрыли кузов. Наступил волнующий кульминационный момент расплаты. Тетка застенчиво отвернулась от нас, запустила в себя руку и начала копошиться. Мы деликатно ждали. Наконец тетка прямо в себе отсчитала нужную сумму и вытащила на свет божий измятые влажные десятирублевки. В воздухе пахнуло теткой. Но деньги есть деньги, они не пахнут. Тетка выложила деньги на сиденье уазика и снова принялась их пересчитывать, отделяя одну бумажку от другой. Вася через дверь, по- лебяжьи выгибая шею, попытался проследить за теткиными руками. Но не тут-то было, тетка заслонила денежные знаки своим толстым локтем. Наконец тетка осталась довольна пересчетом, и, подозрительно глянув на Васю, позвала кивком головы Ваню. Они, склонив головы над сиденьем машины, о чем- то горячо спорили. Спор закончился вполне миролюбиво. Деньги к этому времени успели подсохнуть, и Ваня с некоторой опаской положил их в карман штормовки. Тетка, с натугой подняв короткую ногу, поставила ее на ступеньку, оперлась на дверь и с усилием швырнула тело в кресло. Уазик жалобно загудел.

«Ну чего расселся? Поехали! У рожа пьяная, глаза мои тебя бы не видели» - так буднично обратилась хозяйка к своему драйверу.

Тот и бровью не повел. Затянулся в последний раз, бросил окурок на землю, растер его сапожищем.

«Ну бывайте» - бросил он нам и сел в машину. Мы проводили взглядом это чудо техники, которое мужественно преодолевало гору, и глубоко вздохнули. Дело было сделано.

Мы перебрались на «Бук» и, сев на лавочку, принялись подводить итоги. Итоги были утешительные. Мы стали обладателями если не круглой, то полукруглой суммы. Это нас впечатляло и вдохновляло. Вася с Ваней вожделенно смотрели на огни большого города. Я на них цыкнул и дал разрешение погулять до ближайшего пивного ларька, пока схожу до бункеровщика и заправлюсь топливом. А там и наша колхозная кампания подвалит. Согласовав ассортимент покупок на базу, наша пара двинулась в город. Я проводил взглядом этот дуэт, пока их было видно. Васюбыло видно долго. Затем, отработав «задний ход», пошел за топливом. Времени у меня на это ушло много и, идя обратно, я уже беспокоился, что заставляю честную кампанию ждать.

Но опасения мои были напрасные. Меня особенно и не ждали. Вернее ждали, но не так чтобы очень. Привольно раскинувшись на берегу, подстелив под себя то, что было на себе наша гоп-кампания отмечала удачно проведенный день. А что день был удачен, свидетельствовало отсутствие поклажи и выставленная в воду охладиться батарея бутылок водки. Шум стоял неимоверный. Впечатлений на рынке, вероятно, было столько, что все говорили в раз, не слушая друг друга. Увидев меня, народ зашевелился, но не встал. Торопиться нам было некуда, и я подсел поближе к скатерти- самобранке. Два поросенка в лице Вани и Васи были так увлечены ангажированием двух похихешниц, что даже не сообразили, откуда я взялся. Я отмахнулся от них, сказав, чтобы не отвлекались, а сам нацелился на пирог с луком. Его утром в палубном меню не значилось. Но вместо пирога мне выдали стакан с водкой, не слушая никаких возражений. Мало того, пригрозили не отдать пирог. Выпил я эту водку и получил пирог.

Посидев немного и доев остатки пирога, я тактично напомнил, что нам еще дойти нужно, а уже смеркается. Намек был понят и все дружно, с гвалтом двинулись на катер. Им- то собственно чего. Только пересели с берега на катер и веселье пошло дальше. Народ был в ударе. Пили много и с удовольствием. Затем трудовой день взял свое, да и выпитое тоже сказалось. Только потихоньку труженики рынка перешли в салон и постепенно затихли. Изредка слышался хохоток и хихиканье. Вероятно, рассказывали охальные анекдоты. Но всему приходит конец. Угомонился наш народ. Идти было долго. Я включил дежурное освещение и убаюкал их окончательно. Шыкнул на появившегося Иван Петровича, который, старательно выговаривая слова, поинтересовался в оказании помощи. Исчез он быстро.

Темнота накатилась на Волгу, в далеке замерцали створы. Катер, освободившись от груза, шел бодро и напористо, да еще ветер был попутный. Учитывая, что плес был чистый, я пошел достаточно вольно, срезая углы судового хода, и стал значительно сокращать время. Увлекшись, чуть не проскочил поворот на Медведицу. Чтобы вписаться в узкий судовой ход пришлось заложить крутой вираж, положив «Бук» на бок. В салоне раздался грохот, затем мат, потом хохот. Это кто-то свалился с дивана.

Темень на Медведице была полная. Казалось, нас закутали в плотное одеяло. Поспавшие и пришедшие в себя Вася и Ваня появились в рубке, и стали работать прожектором, ловя бакены. Отблески были как светлячки, чуть видны. Дошли мы благополучно. Дядя Саня начал волноваться за нашу экспедицию и стоял на берегу с фонарем. На этот живой огонек мы и вышли. Народ был очень доволен путешествием. Благодарности на нас сыпались со всех сторон. Судя по приглашениям, мы могли гостить в Неклюдово долго. Труженики полей с сожалением расставались, особенно с Васей и Ваней. Затем вытянулись по тропке друг за дружкой и, весело переговариваясь, двинулись домой.

Вася с Ваней были в прекрасном расположении духа. Я на них шумнул, чтобы приходили в состояние покоя. Они послушно двинулись в нашу избушку. Я последовал за ними, но меня окликнул дядя Саня, провожавший с фонарем гостей. Он пригласил меня зайти к себе.После того как я проведал Васю с Ваней, которые спали как младенцы, зашел в келью к дяде Сане, то вздохнул, глядя за стол. На столе стояли: дымящаяся картошечка в глиняной миске. Из-под зеленых боков свежезасоленых огурчиков выглядывали красные щеки помидор. Рядом золотилась пожаренная рыба. Посередине стола, конечно, ничего другого не придумаешь, стояла уже такая знакомая бутылка темного стекла. Дядя Саня хлопотал, подпоясавшись передником. Он был очень доволен, так как угодили сельчанам. Почему был накрыт стол я и не спросил. Даже не поинтересовался, почему он меня пригласил. В сущности, я был уже гражданский человек и, со мной можно было разговаривать не на служивые темы.

В итоге под вкусную рыбу, под аппетитную картошку с малосольными огурчиками мы «уговорили» бутылку из темного стекла и мне пришлось сбегать за Вани-Васиными запасами. Посиделка затянулась далеко за полночь. Разошлись мы очень довольные друг другом.

Прогулка по лагерю

Поблагодарив дядю Сашу за приглашение, я вышел за дверь и на меня словно накинули одеяло. Темнота была кромешная, небо заволокло тучами. Реки с этой части лагеря видно не было. Вместо того, чтобы развернуться и попросить дядю Саню проводить меня с фонарем я сделал несколько шагов, как мне показалось по тропинке, и уткнулся в какой-то ствол. Судя по смоле- сосновый. Когда я развернулся, оторвавшись от ствола, дяди Санина изба была для меня потеряна навсегда. Верите, нет, я не знал, куда мне идти. Звать на помощь, утром обхохочут, не рад будешь. Нет, решил я, нужно искать тропинку. Напрягши затуманенные алкоголем и сытостью съеденного мозги, я вроде как сориентировался и пошел, как мне показалось, к реке. Очень быстро я уткнулся в забор. Опершись об ограду, я стал делать сложные умозаключения относительно забора. Я помнил, что лагерь огорожен с трех сторон, четвертая-река. Я решил, что если дойду до реки, повернусь к ней не лицом, подамся вправо то смогу наткнуться на наше строение. Нужно было сообразить, на какой стороне лагеря я нахожусь. Можно было, конечно, перебирать доски, и потихоньку обойдя весь периметр выйти к окончанию ограды у реки. Но это если идти в одну сторону. Если же в другую, то забор обрывался раньше и тогда я по тропинке уйду в Неклюдово. В Неклюдово мне не хотелось. Мне хотелось в свою кроватку и спатеньки. Я устал и начинал капризничать. Наконец решил действовать. Ну не ложиться же спать под забором. Да и становилось холодно. Повернувшись к темноте передом, к забору задом я решительно, как мне показалось, очень уверенно зашагал. Сколько времени шел я не помню, только уткнулся в другой забор. Я похолодел. Откуда здесь забор? я же шел к реке! Такое может случиться только с изрядно выпившим. Пройти всю территорию лагеря, и не натолкнуться ни на кухню, ни на дома и выйти на противоположную сторону. Невероятно! Над головой я услышал шум. Так шумели только сосны. Я начал соображать, где у нас живут сосны. Сообразил и, чтобы не испытывать судьбу, решил не расставаться с забором. Медленно, перебирая доски, я двинулся в предполагаемом направлении и наткнулся на стену. Но это еще была не нужная мне стена. Это была стена курятника. Я смог ее определить по решетчатому окну. Но я повеселел. Какой -никакой, а ориентир. В какой уже раз, встав лицом в никуда, а спиной, или еще чем там, в ориентир, я пошел, как мне казалось, уверенно и целеустремленно на встречу своей мечте. Что вы думаете, вышел! Вышел на этот раз! Только не к мечте, а к реке. Да так бодро, что чуть ли не с берега прошагал дальше. Река остановила меня асфальтовым блеском. Откуда были на ней отблески, я не знаю. Темнота была полная, но они меня остановили перед холодной ванной. Теперь заблудиться я не мог. Нужно только лишь найти тропинку, которая вела к нашей сторожке. А как ее найти, когда не видишь вытянутой руки? Ядогадался, что ощупью. С начала согнувшись, чтобы чувствовать землю, потом на корточках я двинулся к заветной цели. Очень скоро заломило ноги и, наконец, на четвереньках я пополз вдоль берега, не теряя из вида, если так можно было сказать, бровку берега. Что вы думаете? Нашел необходимую плотность тропинки. Можно было распрямиться с удовлетворением. Я уже знал, что прямо от реки и совсем недалеко мое жилище. Только вот это «прямо» и «недалеко» для моего состояния имело значение неоднозначное. Держась руками за тропинку, я сделал несколько шагов и, вдруг, как что-то блеснуло. Как зарница, но очень коротко. «Какая зарница» - подумал я. Вроде еще сверкнула. Все, думаю, началось. Но почему так быстро. Говорят это не сразу приходит. Но вот и третья! Батюшки, да это печка непрогоревшими углями в окне отражается, а я качаюсь. Вот вам и зарница. Очень гордый своими логическими выводами и счастливый, что со мной еще ничего не произошло, я зашагал к избе. В дверь я попал сразу. Охваченный теплом исходящим от плиты, быстренько, но тихо подобрался к своей коечке и умиротворенный уснул. Спокойной ночи, Витя.

Рыбаки на Волге

Скоро наш привычный размеренный ритм жизни был нарушен. Неожиданно приехал Спицин, и не один, а с бригадиром рыболовецкой артели, что стояла на месте впадения Медведицы в Волгу. Я его знал давно, но только по прозвищу «Старпом». Похоже, что его настоящего имени не знал никто, даже супруга. Для нее он тоже был «старпом». Приехал он к нам за помощью. У него по каким-то причинам поредела бригада, а работа стоять не может. Через неделю все наладится, а сейчас: «Выручайте, братцы». Это было дело святое, так как они нам часто рыбы подбрасывали, да и мы к ним просто заезжали. Хорошие люди, открытые. Вообщем решили, что поедем трое: я, Вася и Ваня. Спицин остается с остальными доделывать остатки. Да в принципе все мы давно уже сделали, и подготовила лагерь к зиме. А на неделю к рыбакам. Да с удовольствием! Сборы были недолгие. Теплую одежду с собой, пара одеял и все. Питание было гарантировано с приглашающей стороны. Через несколько минут мы уже сидели в машине. Правда, пришлось подождать, так как Спицин и старпом зашли в домик дяди Сани, и вышли оттуда порозовевшими и очень довольными.

До рыбацкого становища мы доехали быстро. Я здесь бывал довольно часто, а ребята с любопытством оглядывались. Место было живописное. Открытая поляна граничила с берегом, где Медведица впадает в Волгу, и оторачивалась густым ельником от остальной земли. Рыбацкая изба, крепкая, рубленая в лапу, высоко стоящая над землей, чтобы сыростью не тянуло. Настоящая северная изба, кондовая, век простоит и ремонта не потребует. Обустройство простое, можно сказать спартанское. Когда заходишь, то не увидишь коридора: только одна большая комната. В углу огромная, постоянно топящаяся плита с протянутыми над ней веревками, на которых всегда что-то навешано для просушки. Ничего не сделаешь, ремесло мокрое. По остальным стенам смонтированы нары, где утомленный народ спал. Роскоши скажу я вам никакой. В лучшем случаи такие же одеяла, как и у нас. Вероятно, сказывалось тесное общение с нашим лагерем и дядей Саней лично. Простыней и подушек не предвиделось. Спали голова к голове, ноги – к ногам. Ничего страшного, окна были, и не одно, а два. Только не раскрывались они. Летом из-за комаров и мух, а осенью,…а осенью ни к чему. Если уж совсем от духа дверь выбивает, то откроют ее ненадолго. Так что окна стояли закрытыми, плотно набитыми между рам пожизненно замурованными мухами. Как они туда залетали непонятно, но кроме них в сети собственных паутин попали пауки. Вот ведь как бывает: сначала порешили мух, а потом сами себя. Совсем как у людей.

Посередине избы стоял стол. Все столы мира, столы рыцарских замков с таким столом рядом не стояли. Это был царь-стол. Его столешница сделана из половинок бревен не совсем плотно пригнанных друг к другу. Но хлеб в щели не падал. Полировать, конечно, столешницу не полировали, но чем-то вроде грубого рубанка прошлись. Но не особенно утруждались. Стоял чудо-стол прочно на земле, так как подпирали столешницу бревна, слегка обтесанные и для прочности соединенными такими же тесинами, что и столешница. Один край стола был выровнен, а другой не очень. Ну не растут лесины одинаковыми вот и края неровные получились. Подпилить, говорите? Можно, конечно. С краю кто –то попробовал, запилы через грязь были еще видны. Но бросили, видно. Некогда было. Сдвигать этот стол было бесполезно, если даже кому эта сумабродная мысль и придет в голову. По длинным бокам стола стояли лавки. Это были точные копии стола, только поуже. Если даже все мужики разом наклонятся назад, все равно лавка не упадет. Конструкция не позволит, да и вес тоже. Вообщем складывалось такое впечатление, что стол и лавки монтировались прямо в избе на четко обозначенном месте. По другому нельзя: ни внести, ни сдвинуть эту мебель было невозможно. На торце стола (который был выровнен) располагался высокий топчан. Мощный, плотный, как трон. А это и был трон, там сидел бригадир. В бригаде он царь и бог, так что трон ему по должности полагается. И занять это место ( я имею в виду трон) никому в голову не приходит, даже если бригадир в отьезде. Будет сидеть бригада одна, будет обедать, но топчан свободен. Это еще от русских артелей повелось. Вообще русский человек он дисциплинирован, ему ничего доказывать не нужно. Нужно только обьяснить, но с позиции силы. Он будет подчиняться только силе, не обязательно физической. Есть другая сила-авторитет. Бригадирами или артельщиками ставились всегда самые умелые, самые смышленные. И грубая сила всегда спасует. Начнет слабеть бригадир-ослабеет бригада. Так что демократизм в русских ячейках общества явление чуждое. Может бригада, артель шуметь сколько угодно при обсуждении вопроса. Бригадир все выслушает, но когда споры закончатся, встанет и слово свое скажет. И примут это слово однозначно. «Старпом» был именно таким бригадиром. Его можно было представить и в волжской вольнице, что караваны купцов грабила и бурлаком на Волге, и артельщиком в бригаде плотницкой. Он везде был бы «Старпом». Хотя ничего выдающегося в нем не было. Может только голос. Хриплый, увесистый. Слова как камни ронял.

Пожалуй, и все описание интерьера рыбацкой избы. Конечно, вечером, когда рыбаки посбрасывают намокшую за день одежду, расставят сапоги высокие рыбацкие, места остается немного. Но его много и не требуется. Поужинают мужики, посидят на крыльце, покурят. Говорят немного, в основном молчат. Нужно сказать, что говорить особенно не о чем, все свои. Посидят мужики, цигарки докурят, да и спать на нары. Утром подьем и все с начала. День катится за днем.

Мы приехали к ужину. Нужно сказать, что дежурный в артели был, но без отрыва от производства. Такой роскоши допустить никто не мог. Поэтому претензий к дежурному не имели. Основная его задача была огонь в печи поддерживать, чтобы тепло было, да чай горячий. Для желающих бульон рыбный не переводился. Обед готовили из одного блюда, и ужин такой же. В основном, это была уха на обед, в ужин рыба отварная, считай, что тоже уха. Как раз мы на рыбу отварную и угодили. Встретили нас сдержанно, но без отторжения. Многих я знал, поздоровались за руку. На Васю с Ваней только поглядели. Те даже растерялись. Мужики сидели на крылечке и курили. Их действительно было меньше чем обычно. Не зря «Старпом» за подмогой к нам приехал. Разговора ради спросил, как дела, как ловится.

«Помаленьку» - был ответ. Все Сказано было много. Сел рядом, стал смотреть на реку.«Ужинать, мужики!» - раздался призыв. Не вдруг, не спеша, потянулись рыбаки в избу и стали рассаживаться по местам. Я сделал знак ребятам, чтобы не спешили и вообще не мельтешили. Они оробели, ко мне жались. Народ здесь серьезный, суеты не терпит. Сколько у меня таких ужинов было на Волге: у бакенщиков, лесосплавщиков, мастеров судоходной обстановки. Всего не перечислишь. Правило одно, не спеши. Но не жеманничай, не кокетничай, когда пригласили к столу. Ешь- пей, не жди, когда за тобой ухаживать начнут. Да и не начнут. Мы дождались, когда все сядут, причем на свои места, только потом зашли. Старпом был во главе.

«Ужинать садитесь» - вопросов никаких не последовало, только движение волнообразное прошло на лавках. Это рыбаки сели плотнее, места нам освободили. На столе стояло ведро. Ведро было когда-то эмалированное, даже желтого цвета. Но это было так давно, что оно, ведро, забыло свой первозданный колор. Сейчас ведро стояло в копоти, с отколотой эмалью, без ручки. Но ведро не стеснялось своей неказистости. У него была почетная обязанность. В нем готовили еду. А что без ручки, так это совершенно не обязательно, есть две прихватки, проще –две такие же прокопченные рукавицы из брезента. В ведре была отварная рыба, но без бульона. Бульонжелающие могли налить из не менее колоритной алюминиевой кастрюли, стоящей на плите. Это были остатки ухи.Бульон пили. Конечно, это был не горячий рыбий жир как на морских траулерах, но крепкий бульон в горячем виде поддерживал организм неплохо. Народ разобрал поставленные стопкой тарелки из алюминия. Сказываласьдружба с ВМФ. Тарелки по мужественному виду не отличались от ведра и кастрюли. Каждому перепало по крупному лещу. Но есть не торопились. Не спеша, взяли хлеб, лук, который горой лежал на столе. Почистили его. Все это шло молча, изредка прося соседа передать что-то. На оробевших Вася и Ваню пожилой рыбак прикрикнул, чтобы они не сидели как красны девицы. «Красны девицы» быстро взяли по луковице и куску хлеба, приняли по тарелке с рыбой.

На столе рядами стояли когда-то эмалированные кружки. Они дружили с алюминиевыми тарелками, у них было одно место рождения- ВМФ. Их никто не трогал. Наконец все получили рыбу, в руках держали хлеб. Кто-то его просто посолил. Я полил хлеб подсолнечным маслом из бутыли стоящей здесь же. Посыпал все это крупной серой солью из литровой банки. Порезал огромным тесаком луковицу и ждал. Ждали все. Дежурный переглянулся со старпомом, тот кивнул головой. Дежурный нагнулся под лавку и вытащил пару бутылок водки. Никто оживленно не загудел, не стал переговариваться. Я бы сказал, бровью не повели. Дежурный разлил водку по кружкам. Не хватило. Нагнулся, вытащил еще одну, долил. Все это быстро делалось, без суеты. Потом дежурный сел и слился в массах.

«Ну» - сказал старпом и все молча взяли кружки.

Да простят меня читающие. Давайте посмотрим на это застолье со стороны. Это сидели не собутыльники, не случайный народ. За столом сидели российские мужики из что ни на есть глубинки. В тельняшках (робы были сброшены сушиться), в комбинезонах из брезента. Были они небриты, лохматы. Переносите их куда угодно: на лесосплав, на шабашки по погрузке-выгрузке барж.В какое угодно время- это будут сидеть работяги, которые добывают хлеб свой. Пусть мы еще не тащили с ними невод с волжской рыбой, мы чувствовали себя причастными к ним. Мы были его частью.

«Будем здоровы» - после небольшой паузы сказал бригадир. Рыбаки сдержанно, без суеты выпили, причем до дна. Поставили кружки и стали закусывать. Стоял хруст от репчатого лука, заедали черным хлебом. Кто-то пил бульон.Я встал и налил ребятам по кружке бульона. Поставил кружку себе. Потом все приступили к рыбе. Речная рыба костистая, ели ее аккуратно и долго, тщательно обсасывая косточки, головы. Потом протянули тарелки за добавкой. Дежурный так же хладнокровно нагрузил всем тарелки и …наполнил кружки. Второй раз выпили уже в разнобой, без тоста. Понемногу начались разговоры. Народ раскраснелся, кто-то вытирал рукавом выступивший пот. Активнее пили бульон. К моему глубокому удовлетворению Вася встал и пошел наливать его себе и Ване. Народ с любопытством разглядывал двухметрового Васю. Неудачно разогнувшись над кастрюлей, Вася головой задел не так уж низко прибитую полку над плитой, чем вызвал незлобный добродушный смех. «Велик ты, парень, вымахал» - сказал кто-то из рыбаков.

Вася застенчиво улыбнулся: «Дескать извиняйте» и сел на свое место. К нему обратился молодой рыбак, завязался разговор. Третьего разлива не было. Пили чай. Крепкий, горячий. Некоторые с кружкой выходили на улицу и садились на крыльцо. Кто-закурил. Каждый сходил к реке и вымыл свою тарелку, кружку. Затем поставил на подобие посудника, который достал головой Вася. Незаметно дежурный убрал все со стола, то есть переставил остатки еды на плиту и на полку. Ужин закончился. Посидев немного, рыбаки один за другим укладывались спать. Угомонились и мы.

Утром была постановка невода. Сложного ничего не было, но мокро. Постоянно выходил из строя уникальная судовая единица, так называемый «Балиндер». Откуда пришло это название плоскодонного широкого низкобортного создания я не знаю, но слышал о нем еще на практике. Что-нибудь от бельгийских заводов, которые обеспечивали этими судами Волжские пароходства «Меркурий» и «Самолет». Мы же не помним, что наши «Москвичи», бороздящие поперек все реки России назывались «Фильянчиками». А все потому, что поставки до революции шли из Финляндии. Просто, да. Так вот наш Ваня заслужил непререкаемый авторитет среди рыбаков тем, что перебрал двигатель. Оказывается, его сурская водоплавающая работа была тесно связана с такой вот техникой. Я к этой керосинке и не подходил. Образование не позволяло. Ваня за вечер раскидал и собрал этот примус, да так, что он запускался с полоборота. С помощью этого балиндера тащили невод к берегу.Потом руками -на берег. Затем наступал ответственный момент сортировки рыбы. На еду откладывали в первую очередь. Тут же вылов шел на уху в обед. Это мелочь из ершей, окуней, плотвы для бульона первого порядка. Затем лещи. Крупные наваристые. Но прежде чем их бросить в кипящий из мелочи бульон нужно было отфильтровать бульон от разварившейся мелюзги. Как? Очень просто. Через марлю, да еще руками отжать все эту кашицу. Бульон получался желеобразный, хотя речная рыба жирностью не славится. После этого крупная рыба, порубленная на куски, запускалась в наше знакомое ведро. Все, уха готова. Время она отнимала немного, и обед был готов. Вторая часть рыбы отбиралась тщательно, только крупная, чистая. Эта шла на продажу. Здесь была своя коммерция, бизнес так сказать. Точно по расписанию старпом садился на балиндер и шел навстречу пассажирским теплоходам, которые отхватывали эту рыбу с руками для ресторанов. Конечно, об этом никто не говорил вслух, и мне не следовало бы. Ну да ладно, время много прошло. Хотя кто знает, может еще и стоит это рыбацкое становище… А пока рыбаки остатки рыбы раскладывали в ящики и складывали на ледник в амбаре, который стоял неподалеку от избы. Первая половина рабочего дня заканчивалась. Невод растягивали на вешалах. Здесь пригодилось мое умение вязать сети. Дело это нехитрое, еще дед показал, когда «пауки» на Волге чинили. Есть такой нехитрый инструмент, челноком называется. Наверное из-за сходства с ткацким прозвали. Вот им и орудуешь. Так я в помощь устроился, и помощь от меня была явная. Васю на лесопил забрали. Рыбаки еще дрова заготавливали. Думаю, что они и были те «леспромхозовцы», про которых тетка кимрская говаривала. День был занят. Затем наступал обед. Он практически напоминал ужин лишь с той разницей, что была уха. Что это была за уха! Наваристая, густая. Половник стоял в этом вареве. Рядом громоздился аппетитный черный хлеб, серела соль в банке, горкой лежал лук. Вообщем -то все. Средняя полоса бедна на разносолы. Чувствуется, что зеленью рыбаки были не избалованы. Ну и опять же, да простите меня в который раз-водка. Но немного, так для аппетита, эдак граммов по сто. Напиток этот стоял свободно, никому не возбранялось принять в течение дня для, так сказать, «сугрева». Но не практиковалось. Разве что кто вымокнет окончательно. Ели дружно, споро, затем быстрая уборка посуды и сон. После сна шла подготовка к заводу невода. Вечером приходил колхозный катер «Рыбак», на его грузили ящики с рыбой, оставшейся от еды и бизнеса. И все сначала, Дни пролетели незаметно. Мы сроднились с нашими брезентовыми штанами, рыбацкими сапогами, были своими. Спали крепко, без снов. Нас признали в артели. Это было много. Но к концу недели приехала машина. Привезла отсутствующих рыбаков, а нас отвезла обратно. Прощание было простым: Васю с Ваней приглашали в любой момент заезжать, мне – удачи на гражданке. И все. Они занялись своими делами, а мы поехали в лагерь. Нас одарили воблой, свежей рыбой и, конечно, парой бутылок водки. Как же без нее, мы уже привыкли.

Через несколько дней Спицин ушел в Неклюдово звонить. Вернулся деловой и озабоченный: дали указание из Москвы возвращаться, захватив трамплин для воднолыжников. Я и Вася присвистнули, так как мы его буксировали в прошлом году на Медведицу, с явным расчетом оставить здесь навсегда. Буксировка шла несколько дней. Это была нелепая конструкция, меньше всего предназначенная для буксировки. Скорость наша будет километра четыре в час. Вообщем пойдем в Москву пешком. Сборы были недолгими, но мы решили уговорить Спицина сходить в Кимры и помыться в бане. Я уже рассказывал, что за чудо была там баня. Веники у нас были, и Леонид не устоял. Я шел по улицам этого городка и прощался с ним.

Вечером был устроен прощальный ужин. Пригодилась рыбацкая водка. Утром очень медленно и аккуратно вышли из Медведицы, дали прощальную сирену рыбакам. Они нас увидели и ответили писклявым гудком балиндера. Затем мы встали по створам на самый край судового хода, чтобы не мешать никому и пошли на Москву. Прощай Медведица!

 

В.А.Гришин